В свои тридцать пять лет Сара казалась самое большее тридцатилетней. Нет ничего полезнее для тела, чем холодный эгоизм; человек долго сохраняет молодость с этим куском льда в груди.
Иные сухие, черствые души недоступны волнениям, от которых изнашивается и блекнет лицо, они ощущают лишь уколы уязвленной гордости или обманутого честолюбия – огорчения, которые не слишком влияют на здоровье тела.
Моложавость Сары лишь подтверждает наши слова.
Если не считать известной полноты, которая придавала ее фигуре, менее стройной, чем у г-жи д’Арвиль, сладострастную томность, Сара блистала свежестью молодости; мало кто мог выдержать обманчивый огонь сверкающих черных глаз графини, но влажные губы выдавали ее решительную и плотоядную натуру.
Голубоватые жилки на висках и шее проступали сквозь молочную белизну ее тонкой, словно прозрачной, кожи.
На графине Мак-Грегор было муаровое платье соломенного цвета и в тон ему шелковая туника; простой венок из вечнозеленых листьев, оттенком напоминающих бирюзу, прекрасно гармонировал с ее черными как смоль волосами, разделенными на прямой пробор. Эта строгая прическа придавала нечто античное властному и чувственному профилю этой женщины с орлиным носом.
Немало людей, введенных в заблуждение собственной внешностью, рассматривают ее как явное доказательство своего будущего призвания. Один находит у себя чрезвычайно воинственный вид, он воюет; другой – вид поэта, он слагает стихи; третий – вид конспиратора, он конспирирует; четвертый – вид политика, он политиканствует; пятый – вид проповедника, он проповедует. Сара находила, и не без основания, что у нее царственный вид, и, поверив некогда предсказаниям кормилицы, была по-прежнему убеждена в своей высокой судьбе.
Спускаясь по ступенькам лестницы в зимний сад, маркиза с Сарой увидели там Родольфа; но герцог, очевидно, не заметил их, ибо находился на повороте аллеи.
– Герцог так увлечен разговором с супругой посла, – сказала г-жа д’Арвиль, – что даже не обратил на нас внимания…
– Вы ошибаетесь, дорогая Клеманс, – возразила графиня, которая была близкой приятельницей г-жи д’Арвиль, – герцог прекрасно видел нас, но он меня боится… Его неприязнь ко мне так и не прошла.
– Я отказываюсь понимать то упорство, с которым он избегает вас; я часто журила его за столь странное поведение с таким давним другом. «Мы с графиней Сарой смертельные враги, – ответил он шутливо, – я дал обет никогда не разговаривать с ней, и, по-видимому, обет этот священный, если я отказываю себе в удовольствии беседовать с такой любезной особой». И хотя, дорогая Сара, слова герцога удивили меня, пришлось удовлетвориться ими[73].
– Уверяю вас, что причина нашей жестокой ссоры, ссоры полушутливой, полусерьезной, самая невинная; если бы в этом деле не было замешано третье лицо, я давным-давно открыла бы вам эту великую тайну. Но что с вами, дорогое дитя? Вы чем-то озабочены?
– Пустяки… в этой галерее было так жарко, что у меня разболелась голова; давайте посидим здесь, и, надеюсь, моя головная боль пройдет…
– Вы правы, вот как раз уединенный уголок, где вы будете скрыты от глаз тех, кого опечалит ваше отсутствие… – заметила Сара, улыбаясь и делая ударение на последних словах.
Обе дамы сели на диван.
– Я сказала «тех, кого опечалит ваше отсутствие», дорогая Клеманс… Вы должны быть благодарны мне за сдержанность.
Молодая женщина слегка покраснела, опустила голову и ничего не сказала в ответ.
– Вы слишком сдержанны со мной, – проговорила Сара тоном дружеского упрека. – Разве вы не доверяете мне, детка? Да, для меня вы девочка, ведь я вам в матери гожусь.
– Как вы могли подумать, что я не доверяю вам? – с грустью молвила маркиза. – Разве я не сказала вам того, в чем не смела признаться самой себе?
– Превосходно. Так что же… давайте поговорим о нем: значит, вы решили довести его до отчаяния, до самоубийства?
– Ах! – с ужасом воскликнула г-жа д’Арвиль. – Что вы такое говорите?
– Вы еще не знаете его, бедное дитя!.. Он человек с холодным, решительным характером, для которого жизнь мало что значит. Он был всегда очень несчастлив… и можно подумать, что вас забавляет мучить его.
– Боже мой, как вы могли это подумать?
– Быть может, сами того не желая, вы мучаете его… О, если бы вы знали, как впечатлительны, как болезненно чувствительны те, кого нещадно била жизнь! Послушайте, я только что видела слезы на его глазах.
– Возможно ли?!
– Да… и это среди бела дня; он рискует стать посмешищем, если его тяжкое горе будет замечено в свете. Поверьте, надо очень любить, чтобы так страдать… и, главное, даже не пытаться скрыть своих страданий!..
– Умоляю, не говорите со мной об этом, – растроганно молвила г-жа д’Арвиль, – вы глубоко огорчили меня… Я и сама прекрасно знаю это выражение мягкой и безропотной скорби… Увы, меня погубила жалость к нему, – невольно вырвалось у г-жи д’Арвиль.
Сара сделала вид, что не поняла значения этих последних слов.
– Не преувеличивайте!.. – сказала она. – Считать себя погибшей из-за того, что вы принимаете ухаживания мужчины, который по своей скромности, сдержанности даже не хочет быть представленным вашему мужу из боязни скомпрометировать вас, ибо господин Шарль Робер человек чести! А сколько в нем такта, сердечности. Я с такой горячностью защищаю его, потому что вы познакомились с ним в моем доме и у меня с ним встречались. Уважение, которое он питает к вам, так же велико, как и его привязанность…
– Я никогда не сомневалась в его душевных качествах: вы так много говорили о нем хорошего!.. Но особенно тронули меня его несчастья.
– Признайтесь же, что он заслуживает и оправдывает это участие… Да и к тому же разве такое прекрасное лицо не есть отражение великой души? Со своим высоким ростом, стройным станом он напоминает мне рыцарей Средних веков. Я видела его однажды в военной форме: какой у него был величественный вид! Если бы принадлежность к дворянству зависела от достоинств и внешности человека, он был бы не господином Шарлем Робером, а князем или пэром. С каким блеском он мог бы представлять знатнейшие фамилии Франции!
– Вы знаете, Сара, что родовитость весьма мало трогает меня; не вы ли упрекали меня в том, что я республиканка? – заметила с улыбкой г-жа д’Арвиль.
– Конечно, я всегда считала, как и вы, что господин Шарль Робер не нуждается в титулах, чтобы пленять сердца; а как он музыкален, какой у него дивный голос! Как он скрашивал наши утренние домашние концерты! Помните тот день, когда вы впервые спели с ним дуэт? Сколько экспрессии, сколько чувства он вкладывал в свою партию!..
– Пожалуйста, – сказала г-жа д’Арвиль после долгой паузы, – переменим тему разговора.
– Почему?
– Меня очень опечалили ваши слова о его мрачном настроении.
– Уверяю вас, что в порыве отчаяния человек с таким горячим, страстным темпераментом может найти в смерти конец своим…
– О, умоляю вас, замолчите, замолчите! – воскликнула г-жа д’Арвиль, прерывая Сару. – Впрочем, такая мысль и мне приходила в голову…
Опять наступила пауза.
– Прошу вас, давайте поговорим о ком-нибудь другом… хотя бы о вашем смертельном враге, – продолжала маркиза с наигранным весельем, – да, поговорим о герцоге, которого я давно не видела. Знаете, он обаятельнейший человек, несмотря на свой почти королевский титул. Хотя я и республиканка, но считаю, что в обществе мало таких обворожительных мужчин, как он.
Сара украдкой бросила на г-жу д’Арвиль испытующий, подозрительный взгляд.
– Признайтесь, дорогая Клеманс, – оживленно заметила она, – что вы очень непостоянны. Вспомните, ваш интерес к герцогу не раз уступал место странной к нему неприязни; несколько месяцев тому назад, когда он только что приехал в Париж, вы были в таком восторге от него, что, говоря между нами… я испугалась за покой вашего сердечка…
– Зато благодаря вам, – проговорила с улыбкой г-жа д’Арвиль, – мой интерес к нему был недолговечен, вы прекрасно сыграли роль его смертельного врага, вы сделали мне такие признания о герцоге… что, сознаюсь вам, охлаждение сменило былой интерес, из-за которого вы опасались за покой моего сердца; кстати сказать, он и не думал нарушать его: незадолго до ваших признаний герцог, продолжавший по-дружески посещать моего мужа, почти совсем отказался от чести наносить мне визиты.
– Скажите, вашего мужа как будто нет на этом празднестве? – спросила Сара.
– Нет, он не пожелал выезжать сегодня, – смущенно ответила г-жа д’Арвиль.
– Мне кажется, он все меньше и меньше бывает в свете?
– Да… иногда он предпочитает оставаться дома.
Маркиза была в явном замешательстве, и Сара заметила это.
– В последний раз, когда я видела его, он показался мне побледневшим.
– Да… Ему немного нездоровилось…
– Скажите, дорогая Клеманс, хотите, я буду вполне откровенна с вами?
– Прошу вас…
– Когда разговор заходит о вашем муже, вы впадаете в какое-то странное беспокойство.
– Я… Откуда вы это взяли?
– Видите ли, на вашем личике появляется… Боже мой, как бы это выразить поточнее… Нечто вроде… боязливого отвращения.
Сара с ударением произнесла последние слова, как бы стараясь проникнуть в мысли Клеманс.
Сначала г-жа д’Арвиль противопоставила инквизиторскому взгляду Сары безучастно-холодное выражение лица, однако последняя уловила нервное, еле заметное подергивание нижней губы молодой женщины.
Не желая продолжать свой допрос из боязни вызвать недоверие подруги, графиня поспешила заметить, чтобы сбить ее с толку:
– Да, нечто вроде боязливого отвращения, какое внушает обыкновенно ревнивый ворчун.
При этом объяснении легкое подергивание нижней губки г-жи д’Арвиль прекратилось: она испытала, видимо, огромное облегчение.
– Да нет же, мой муж не ревнивец и не ворчун…
Наступила пауза, видимо, маркиза искала предлога переменить неприятный ей разговор.