– Нашего доверенного, самого бойкого слугу!
– Чудесно… Через два часа он будет в Париже. Он отправится к обойщику на улице Антен, неважно какому, и передаст ему список, который я составлю, но прежде мне надо взглянуть, чего не хватает в павильоне. И он ему скажет, чтобы любой ценой…
– Конечно, конечно, лишь бы госпожа герцогиня была довольна, я за ценой не постою.
– Так вот, он ему скажет, что, сколько бы это ни стоило, все обозначенное в списке должно быть здесь сегодня вечером или ночью, вместе с тремя-четырьмя мастерами-обойщиками, чтобы все привести в порядок.
– Они смогут приехать с почтовой каретой, она отправляется из Парижа в восемь часов вечера.
– А поскольку в павильоне надо только расставить мебель, прибить ковры и повесить занавеси, они легко успеют это сделать до завтрашнего вечера.
– О моя дорогая госпожа Жорж, вы меня просто спасаете! Я бы никогда до этого не додумалась… Вас послало мне само провидение… Вы составите мне список, чтобы павильон стал, как его…
– Комфортабельным? Разумеется, составлю.
– Господи, вот еще одно затруднение! Я уже сказала, мы не знаем, кого ждать, господина или даму? В своем письме госпожа герцогиня говорит: человек… Но это так неопределенно!
– Приготовьтесь так, как если бы вы ожидали даму, если же это окажется мужчина, ему будет только приятнее и удобней, дорогая госпожа Дюбрей.
– Вы правы, вы всегда правы…
Появилась служанка фермы и объявила, что завтрак подан.
– Мы сейчас придем, – сказала г-жа Жорж, – но, пока я составлю список всего необходимого, прикажите измерить все три комнаты в павильоне в высоту и по стенам, чтобы можно было заранее раскроить занавеси и подобрать ковры.
– Хорошо, хорошо, я прикажу нашему доверенному.
– Сударыня, – снова вмешалась служанка. – Там еще эта молочница из Стэна, и все ее добро на тележке, запряженной осликом. Ей-богу, не много у нее добра!
– Бедная женщина, – с сочувствием сказала г-жа Дюбрей.
– Кто она, эта бедная женщина? – спросила г-жа Жорж.
– Крестьянка из Стэна. У нее было четыре коровы, и кое-как перебивалась: продавала по утрам молоко в Париже. Муж ее был деревенским кузнецом; однажды ему понадобилось железо и он пошел в Париж со своей женой. Они договорились встретиться на углу той улицы, где она обычно продавала молоко. На свою беду, молочница выбрала дурной квартал; когда муж вернулся, она отбивалась от каких-то пьяных прощелыг, которые опрокинули ее бидоны в канаву. Кузнец хотел их урезонить, они набросились на него. Он стал защищаться и в драке получил смертельный удар ножом… Там он и остался.
– Господи, какой ужас! – воскликнула г-жа Жорж. – Надеюсь, убийцу арестовали?
– К сожалению, нет. В суматохе он скрылся, но бедная вдова утверждает, что сможет его опознать, потому что видела много раз вместе с его приятелями, завсегдатаями квартала. Однако до сих пор все поиски оставались тщетными. Короче, после смерти мужа молочнице пришлось расплачиваться с разными долгами. Она продала своих коров и свой клочок земли. Фермер из Стэна порекомендовал мне эту славную женщину как прекрасную работницу, столь же честную, сколь несчастную, потому что у нее трое детей… старшему только двенадцать лет. У меня как раз освободилось место доярки, я ей предложила, вот она и прибыла к нам на ферму.
– Такая ваша доброта меня не удивляет, дорогая госпожа Дюбрей.
– Послушай, Клара! – обратилась хозяйка фермы к своей дочери. – Помоги этой славной женщине устроиться, а я пока переговорю с нашим ловким доверенным о его поездке в Париж.
– Хорошо, мама. Марии можно пойти со мной?
– Ну конечно!.. Разве вы можете хоть минуту обойтись друг без друга?
И г-жа Дюбрей рассмеялась.
– А я займусь списком, чтобы не терять времени, – сказала г-жа Жорж, присаживаясь к столу. – Потому что нам нужно вернуться в Букеваль к четырем часам.
– К четырем? Вы так торопитесь? – удивилась г-жа Дюбрей.
– Да, потому что в пять часов Мария должна быть в доме священника.
– О, если речь идет о нашем добром кюре Лапорте, это дело святое, – сказала г-жа Дюбрей. – Я распоряжусь, чтобы все было в порядке. А пока пусть девочки наговорятся! Им, наверное, столько нужно сказать друг другу… Пусть поболтают.
– Значит, мы уедем в три часа?
– Да, решено. Но как же я вам благодарна, дорогая госпожа Жорж! Какая добрая мысль мне пришла – обратиться к вам за помощью! – проговорила г-жа Дюбрей. – Пойдемте, девочки, Клара, Мария, пойдем!
Госпожа Жорж принялась составлять список, а г-жа Дюбрей вышла из комнаты вместе с двумя девушками и служанкой, известившей ее о прибытии молочницы из Стэна.
– Где эта несчастная женщина? – спросила Клара.
– Она со своими детишками, с повозкой и осликом на дворе у амбаров, мадемуазель.
– Ты сейчас увидишь эту бедную женщину, Мария, – сказала Клара, беря Певунью за руку. – Она такая бледная, такая печальная в своем вдовьем трауре. В последний раз, когда она приходила к маме, она меня очень расстроила: плакала горючими слезами, вспоминая покойного мужа, и вдруг слезы ее просыхали, и она так проклинала его убийцу!.. Мне… мне становилось страшно, сколько в ней было злобы… Но ее можно понять. Бедняжка! Сколько же на свете несчастных людей, не правда ли, Мария?
– Да, да, вы правы, к сожалению, очень много, – рассеянно ответила Певунья, тяжело вздыхая. – Очень много несчастных людей, мадемуазель…
– Ты опять за свое! – вскричала Клара, сердито топнув ногой. – Опять ты говоришь мне «вы» и называешь «мадемуазель»! За что ты меня так не любишь, Мария?
– Я? О господи!
– Тогда почему ты говоришь мне «вы»? Я знаю, мадам Жорж и моя мать уже бранили тебя за это. И предупреждаю, если еще раз скажешь мне «мадемуазель», я пожалуюсь и тебе еще влетит! Тем хуже для тебя.
– Клара, прости, я задумалась…
– Задумалась! После целой недели разлуки… – печально сказала Клара. – Задумалась, о чем? Уж и так нехорошо, но дело не в этом. Знаешь, Мария, наверное, ты просто гордячка.
Лилия-Мария побледнела как смерть и ничего не ответила.
Перед ней очутилась маленькая женщина во вдовьем трауре и при виде ее дико закричала от ярости и ужаса.
Это была та самая молочница, которая каждое утро продавала Певунье молоко, когда та жила у Людоедки в кабаке «Белый кролик».
Глава XIМолочница
Сцена, о которой сейчас будет рассказано, произошла на одном из дворов фермы в присутствии работников и служанок, собравшихся к обеду.
Под навесом стояла маленькая, запряженная ослом повозка, где уместилась вся бедная деревенская утварь вдовы; двенадцатилетний мальчик и два его младших братишки уже начали ее сгружать.
Молочница была женщина в глубоком трауре, около сорока лет, с грубым, мужественным и решительным лицом; глаза ее покраснели от непросыхающих слез. Увидев Лилию-Марию, она сначала дико вскрикнула от ужаса, но тут же боль, негодование и гнев исказили ее черты. Она бросилась к Певунье, грубо схватила ее за руку и закричала, обращаясь к работникам фермы:
– Вот эта злодейка! Она знает убийцу моего несчастного мужа!.. Я сто раз видела, как она говорила с этим разбойником, когда я продавала молоко на углу Старосуконной улицы. Она покупала у меня молоко каждое утро, она должна знать, кто нанес предательский, подлый удар, она такая же, из одной шайки с этими бандитами… О, теперь ты от меня не уйдешь, подлая тварь! – кричала молочница, подогревая себя злобными подозрениями.
Ошеломленная, дрожащая Певунья хотела бежать, но молочница схватила ее за другую руку.
Клара была потрясена этим внезапным нападением; сначала она не могла произнести ни слова, но при этом новом наскоке она воскликнула, обращаясь к вдове:
– Вы с ума сошли! Горе помутило ваш разум, вы ошибаетесь…
– Я ошибаюсь? – переспросила вдова с горькой усмешкой. – Я ошибаюсь? О нет, я вовсе не ошибаюсь. Смотрите, как она побледнела, несчастная! У нее уже зуб на зуб не попадает… Судья заставит тебя говорить; ты пойдешь со мной к господину мэру, ты слышишь? И не пробуй даже сопротивляться, у меня рука цепкая, я тебя сама потащу!
– Да как вам не стыдно! – вскричала Клара, теряя терпение. – Убирайтесь отсюда! Как вы смеете оскорблять мою подругу, мою сестренку!
– Вашу сестренку? Да полно, мадемуазель, это вы тут спятили, – грубо ответила вдова. – Ваша сестренка, ха! Уличная девка! Полгода я видела, как она таскается по кварталу Сите.
При этих словах работники начали перешептываться, бросая подозрительные взгляды на Лилию-Марию; они приняли сторону молочницы, которая была для них своей, крестьянкой, и явно сочувствовали ее несчастью.
Трое ребятишек, услышав громкий голос матери, подбежали и с ревом повисли на ее юбке, не понимая толком, что происходит. Вид этих несчастных малышей, тоже одетых в траур, еще больше привлек крестьян на сторону вдовы и удвоил их негодование против Певуньи.
Перепуганная их угрожающими возгласами, Клара взволнованно сказала работникам фермы:
– Уведите отсюда эту женщину! Говорю вам: горе помутило ее разум. Прости меня, Мария, прости! Господи, эта сумасшедшая сама не знает, что говорит…
Смертельно бледная, сраженная, Певунья стояла, опустив голову, чтобы ни с кем не встретиться взглядом, и не делала ни малейшей попытки вырваться из грубых рук коренастой молочницы.
Клара подумала, что ее сестренку испугала эта дикая сцена, и снова закричала работникам:
– Разве вы не слышали? Я приказала прогнать эту женщину! А раз она так упорствует и оскорбляет нас, в наказание она не получит места, которое ей обещала моя мать. В жизни ноги ее не будет на нашей ферме!
Никто из работников даже не двинулся, чтобы выполнить ее приказ. А один осмелился сказать:
– Прошу прощенья, мадемуазель, если это уличная девка и она знает убийцу мужа этой бедной женщины, надо, чтобы она пошла к мэру и все рассказала…
– Повторяю, – твердо сказала Клара, – вы никогда не поступите на нашу ферму, если немедленно не попросите прощения у мадемуазель Марии за свои грубые слова.