Верность слову для него была настолько естественна, настолько, если можно сказать, органична, что ему и в голову не приходило, что его жена, ожесточенная нищетой и болезнями, могла даже подумать о чем-то дурном и попытаться поколебать его непогрешимую честность.
– Надо смириться, – продолжал он с горечью. – Счастливы те, кто мог держать своих детей при себе и оберегать от всяких соблазнов. Но дочь бедняка?.. Кто может ее уберечь? Никто… Едва она войдет в возраст, чтобы хоть сколько-нибудь зарабатывать своими руками, она с утра бежит в свою мастерскую и возвращается только вечером. А в это время отец работает и мать тоже. Время – наше достояние, и хлеб насущный обходится так дорого, что нам некогда следить за нашими детьми. К чему же тогда все эти вопли о недостойном поведении девушек из бедных семей? Если бы мы могли держать их дома, если бы у нас было время гулять с ними по городу… Лишения ничто – по сравнению с тем, что нам приходится оставлять одних жену, детей, родителей… Ведь именно нам, беднякам, семейная жизнь была бы спасительной и утешительной. Но, увы, едва наши дети достигают разумного возраста, нам приходится с ними расстаться!
В этот момент кто-то грубо и шумно застучал в дверь мансарды.
Глава XXСудебное постановление
Удивленный гранильщик поднялся и открыл дверь. В мансарду вошли двое мужчин.
Один из них, высокий и тощий, с прыщавым лицом, обрамленным густыми черными бакенбардами с проседью, держал в руке тяжелую трость со свинцовым набалдашником; на нем была мятая шляпа и грязный зеленоватый длинный сюртук, застегнутый на все пуговицы. Из потертого воротника черного бархата выглядывала длинная шея, красная и облезлая, как у стервятника. Звали его Маликорн.
Другой, пониже ростом, коренастый толстяк, вульгарный и краснорожий, был одет с претензией на роскошь. На его рубашке сомнительной чистоты сверкали фальшивые бриллианты, длинная золотая цепочка пересекала потертый клетчатый жилет, а пальто его было серо-желтого цвета… Этого человека звали Бурден.
– О господи, здесь просто разит нищетой и смертью! – воскликнул Маликорн, переступая порог мансарды.
– Да, тут не мускусом пахнет! – подхватил Бурден, презрительно отдуваясь. – Ну и вонища!
Затем он надвинулся на Мореля, который смотрел на него с крайним удивлением и возмущением.
Через полуоткрытую дверь сунулась любопытная, злая и хитрая мордочка колченогого мальчишки, который незаметно следовал за этими незнакомцами, подсматривал, подслушивал и выведывал.
– Что вам угодно? – воскликнул Морель, возмущенный наглостью этих людей.
– Вы Жером Морель? – спросил Бурден.
– Да, это я.
– Рабочий-шлифовальщик?
– Да.
– Мы не ошибаемся?
– Еще раз говорю вам: это я. Но вы меня выводите из себя. Что вам нужно? Объяснитесь или уйдите прочь!
– Смотри-ка, какие они здесь честные-пречестные! – воскликнул Маликорн, обращаясь к своему товарищу. – А здесь не очень-то жирно, не то что у виконта Сен-Реми, тут не поживишься!
– Да, но когда есть «навар», тебя встречают с каменными рожами, как тогда, на улице Шайо. А птичка-то наша оттуда уже улетела, и остались мы с носом. Только такие вот крысы прячутся по своим норам.
– Похоже, похоже. Он уже испекся и готов, хоть на стол подавай!
– Надо только, чтобы волк-ростовщик[92] не жадничал, а то это будет стоить ему дороже… Но это уж его дело.
– Послушайте! – возмущенно вскричал Морель. – Если бы вы не были пьяны – а на это очень похоже, – я бы по-настоящему рассердился. Немедленно убирайтесь из моего дома!
– Ха-ха! Посмотрите на этого недоноска! – воскликнул Бурден с оскорбительным смехом, намекая на физический недостаток гранильщика. – Ты слышал, Маликорн? И он еще называет своим домом эту… конуру, в которую я бы не посадил и собаку!
– Боже мой! – вскричала Мадлен, настолько перепуганная, что до сих пор не могла сказать и слова. – Боже мой, позови на помощь! Это, наверное, злодеи… Морель, твои бриллианты!..
Видя, что два незнакомца действительно приближаются к верстаку, на котором сверкала россыпь драгоценных камней, Морель испугался. Он бросился к верстаку и прикрыл камни обеими руками.
Вездесущий и всюду подслушивающий Хромуля уловил слова Мадлен, заметил жест гранильщика и сказал себе:
«Ах, вот оно как! Говорили, будто он шлифует только стекляшки… А на деле? Если бы камни были фальшивыми, он бы так не боялся за них… Надо запомнить. И еще – матушку Матье, которая сюда частенько наведывается. Значит, она – доверенная ювелира и ходит с настоящими камнями в своей сумочке. Надо запомнить. И Сычихе сказать, и Сычихе сказать», – пропел колченогий сын Краснорукого.
– Если вы не уйдете, я крикну полицейских! – пригрозил Морель.
Испуганные дети заплакали, а старая идиотка приподнялась на своем топчане.
– Звать полицейских? Пожалуйста! Только позовем их мы, слышите, господин недоносок?! – сказал Бурден.
– Особенно потому, что, возможно, понадобится их помощь, когда мы потащим вас в тюрьму, если вздумаете брыкаться, – добавил Маликорн. – С нами нет мирового судьи, но, если он вам так нужен, мы его представим, вытащив его из постели, совсем тепленького и такого добренького… Бурден, сходи за судьей!
– Меня… в тюрьму? – вскричал пораженный Морель.
– Да, в Клиши…
– В Клиши? – повторил ошеломленный гранильщик.
– У него, наверное, с головой не все в порядке, – заметил Маликорн.
– В долговую тюрьму, если это вам больше нравится! – пояснил Бурден.
– Значит, вы… Как же так?.. Значит, нотариус… О господи!
И Морель, побледнев как смерть, упал на свою табуретку, не в силах вымолвить больше ни слова.
– Мы судебные приставы, и нам поручено схватить тебя, если повезет… Теперь понятно, деревня?
– Дети! – взмолилась Мадлен. – Просите этих господ не уводить нашего несчастного отца, нашего единственного кормильца! Ах, Морель! – воскликнула она душераздирающим голосом. – У них записка от хозяина Луизы. Мы погибли!
– Вот постановление, – сказал Маликорн, вынув из своей папки документ с печатями.
Он пробормотал, по своему обыкновению, почти невнятно большую часть текста, зато отчетливо прочитал последние слова, к несчастью, слишком понятные Морелю:
«Исходя из последнего, суд приговаривает вышеупомянутого Жерома Мореля выплатить вышеупомянутому негоцианту Пьеру Пти-Жану долг в тысячу триста франков, взыскав его со всего его имущества и с него самого со всеми процентами со дня вынесения приговора и со всеми судебными расходами.
Заслушано и утверждено в Париже, 13 сентября 1838 года»[93].
– А как же Луиза? – воскликнул Морель, почти ничего не поняв в этой тарабарщине. – Что с Луизой? Где она? Значит, она ушла от нотариуса, раз он может посадить меня в тюрьму! Луиза!.. Господи, что с ней стало?
– Какая еще Луиза? – спросил Бурден.
– Хватит! – грубо прервал его Маликорн. – Ты что, не видишь, что он ломает комедию? Пошли! – продолжал он, подступая к Морелю. – Налево кругом и вперед! Шагай, раб нерадивый. Пора подышать свежим воздухом, а то здесь такая вонища!..
– Морель, не ходи с ними! Защищайся! – в отчаянии закричала Мадлен. – Убей этих проходимцев! О, какой ты трус! Неужели ты позволишь увести себя? Оставить нас одних?
– Не стесняйтесь, сударыня, будьте как дома, – сардонически усмехнулся Бурден. – Но если ваш муженек поднимет на меня руку, я его оглушу.
Морель думал сейчас только о Луизе и почти не слышал того, что говорили с ним рядом. Внезапно выражение горькой радости осветило его лицо, и он воскликнул:
– Значит, Луиза ушла из дома нотариуса! Что ж, я пойду в тюрьму с легким сердцем.
Но, окинув взглядом мансарду, он вскричал:
– А моя жена? Ее мать? Все мои дети? Кто будет их кормить? Мне же не доверят камни, если я попаду в тюрьму. Все будут думать, что я в чем-то виноват… Это же смерть для меня и всей моей семьи! Этого хочет нотариус?
– И раз, и два, мы когда-нибудь с этим покончим? – завопил Бурден. – Как это надоело! Одевайся, и пошли!
– Добрые господа, простите меня за то, что я тут наговорила, – взмолилась Мадлен со своего тюфяка. – Вы ж не так жестоки, чтобы увести Мореля! Что станет со мной, с пятью детишками и слабоумной матерью? Посмотрите на нее, посмотрите, как она скорчилась на своем топчане! Она совсем впала в детство, добрые господа, она выжила из ума!
– Эта остриженная старуха?
– Смотри-ка, она в самом деле острижена! – сказал Маликорн. – А я-то думал, что у нее на голове белый платок.
– Дети, просите на коленях этих добрых господ! – воскликнула Мадлен в последней попытке умилостивить судебных приставов.
Но перепуганные детишки только плакали и не осмеливались вылезти из своего матраса.
От всего этого необычного шума, от вида незнакомых людей старая идиотка начала кричать и глухо рычать, ударяясь затылком о стену.
Морель, казалось, не видел, что происходит вокруг него. Этот удар был таким ужасным, таким неожиданным; арест его грозил такими страшными последствиями, что он не мог об этом даже думать… Лишения измучили его, и он вконец обессилел; бледный, с блуждающим взглядом, сидел он на своей табуретке, опустив руки, с поникшей на грудь головой.
– Довольно! Тысяча чертей! Когда-нибудь это кончится? – завопил Маликорн. – Мы что здесь, на свадьбе? Пошли, иначе я тебя поволоку!
Пристав схватил ремесленника за плечо и затряс.
Эти угрозы, эти грубые жесты вконец испугали детей; трое мальчиков, почти голые, выбрались из своего матраса, бросились в ноги судебным приставам и закричали, сложив ручки, жалобными голосами:
– Пощадите! Не убивайте нашего отца!..
При виде этих несчастных детей, дрожащих от холода и от испуга, Бурден, несмотря на всю природную жестокость и привычку к подобным сценам, почти растрогался. Однако его неумолимый коллега оттолкнул детей, которые цеплялись за его ноги с умоляющим плачем.