Задрав воротники шинелей, мы недолго поимитировали лопатами, выбивая хрупкую крошку земли; а по дороге на кичу восторженный музыкант дорассказал мне историю «летуна». В кузове бросало: музыкант сбивался на прогноз меню предстоящего обеда и другие темы.
Отслужив два года, Алексей чуть не попал в дисбат за драку с айзерами (или узбеками). Он не поехал на дембель, потому что ему присвоили звание «прапорщик» и послали в Афган. Может, он закончил курсы, получив квалификацию.
В Афгане офицеров косила желтуха, освобождая вакансии. Алексей выказывал характер: гонор выжившего в «чёрной эскадрилье»10 и прожжённого солью фронтового пота москвича. Но он рвался в небо и стал летать в экипаже борттехником в разгар войны.
…Две вертушки жались над барханами к сухой земле и ныряли в изгибы гор. «Пехота» просила «воздух» в эфире, заполняя площадку трофеями чужого каравана и своими ранеными. Обещая зарвавшейся пехоте смерть, солнце садилось в непокорные скалы; моджахеды подтягивались для броска, их дерзкие фигурки били из-за камней всё прицельней. Тогда, ревущий от трофеев вертолёт случайно не зацепился за скалу, выбираясь из ущелья и получая пробоины.
После этого случая прапорщик Алексей служил на земле: пуля повредила ему локтевой нерв на излёте.
Я дембельнулся и забыл рассказ прапорщика. Вернее, я о нём не вспоминал в потоке гражданской жизни. Необычная жизнь разительно хлестнула в уши возгласами: «Водочка! самогоночка!», предвещая рекламу на каждом шагу. Два года назад я рыскал по городу, как юный следопыт, и получал две бутылки после часовой очереди. С зятем мы три раза занимали очередь, чтобы позвать гостей на мои проводы. Теперь мне дали ваучер, я поступил на истфак и не мог жениться, не поддаваясь соблазнам коммерции и бандитизма. Бушевала инфляция, я изучал промыслы египетских жрецов и исход евреев из Египта. Потом появилась песня Сюткина: «Любите, девочки, простых романтиков: отважных лётчиков…»
Когда я слышу эту песню, перед глазами стоит человек в синем бушлате, унылое небо над двориком комендатуры, и уже в другом небе (почему-то жёлтом) вертолёт над складками гор.
Глава 10ЗАКЛАДКА
_______________
Душный воздух смешивается с дорожной пылью, запахом выхлопов, звуками клаксонов и визгом покрышек. В кафе на углу Рашпилевской и Соборной вошла девушка. Она взглядом пробежалась по полупустому залу и встала в очередь.
Когда съедено пирожное, выпит вкусный, напоминающий детство коктейль, девушка склоняется над пакетом с тетрадками. В её подрагивающих пальчиках ручка. Она пишет на листочке в клеточку:
«Боже, как все плохо. Как мне плохо. Я никому не нужна. Думаю – это никогда не закончится. Сейчас надо идти на лекцию, а мне так плохо, что хочется рыдать, про все забыть. Что я натворила…»
В гуле проносящихся машин слышатся отголоски музыки Милен Фармер. Это происходит скорее от психического напряжения, а возможно, действительно где-то слушают любимые песни, и через большие оконные стёкла кафе, и до них через множество преград, проходит мягкий мелодичный звук. Девушка на минуту сбивается, прислушивается и продолжает писать. Её мысли как будто тоже отрываются от листа бумаги и снова ложатся и льются уже в ином русле.
«…Так хочется быть любимой, чтобы за тобой ухаживали, оберегали…», – девушка смотрит в окно и, что-то вспомнив, продолжает: «…но некому. Всем надо одно и то же. Тела и ничего больше.
Хотя о чём я? Сейчас от меня никому ничего не надо.
Как себя изменить? Как стать холодной, стервой? Как сделать, чтобы тебя уважали и хотели завоевать.
Мама! Почему я такая? Почему мною пользуются, а потом бросают? И так становится невыносимо, что не хочется жить…»
Девушка как-то сжимается, собирается, мельком смотрит на часики. Строчки выравниваются, а буквы приобретают нажим.
«…Но все хватит плакаться, пора собирать все силы и идти на лекцию. Всем улыбаться и говорить, что все о’key, что никаких проблем. А что дальше? А дальше семинары, сессия, которую надо во что бы то ни стало сдать!»
Девушка шла на лекцию по гражданскому праву, а впереди была целая жизнь, со всеми горестями и счастьем, обыденностью и волнениями; жизнь, в которой утонут воспоминания о неудавшейся любви, и только изредка в непослушной памяти всплывут встречи, заставлявшие когда-то часто биться сердце, и столик в студенческом кафе, и на душе от этих воспоминаний будет уже хорошо и легко.
Она совершенно забудет о листочке в клеточку, ставшем закладкой Гражданского кодекса. В следующем году кодекс получит в библиотеке другой студент. Ему будет не давать покоя печальная история девушки до тех пор, пока он не напишет эти строки.
Глава 11НАТАША
_______________
В склянке тёмного стекла
из-под импортного пива
роза красная цвела
Б. Окуджава
Да, так её звали. Наташа.
В самое первое время знакомства Андрей думал, что она очень смелая и самостоятельная. В первую их ночь они с жадностью и со знанием дела набросились друг на друга. Свет из-за недодёрнутых занавесок падал в глухой переулок, и пьяному, мочившемуся под окном, казалось, что он смотрит порнографический фильм. Когда Андрей в перерывах ходил на кухню курить, она увидела лицо, не объяснив ничего, оделась и вышла, и там, под окнами, длинная тень прыгнула от неё в подворотню.
В следующую ночь они ели раков, много, целый кулёк, и пили импортное пиво в маленьких бутылочках. Диван-постель раскинулся почти на всё пространство комнаты, обклеенной простенькими, давно пожелтевшими обоями, а старый шифонер в углу в самый неподходящий момент хлопал о стену облезшей дверью, и непривычная маленькая, вся блестящая и иностранная бутылочка казалась чёрным принцем, случайно забредшим в придорожный кабак.
Наташа быстро оказалась его сожительницей. Андрей не заметил, как в шифонер перекочевали все эти многочисленные блузки, юбки и джинсы, и после первой той бурной ночи она утром уже гладила, как само разумеющееся, его рубашку.
Наташа училась, приходила только вечером, а на выходные уезжала в станицу к родителям. Иногда она ночевала у себя. Но чем дальше, тем яснее становилось ему, даже без намёков, что невыгодно оплачивать квартиру, когда в ней почти не бываешь.
Уже не в самое первое время, а когда в бабушкином шифонере со скрипучими дверями висели блузочки на плечиках, Андрей, к немалому удивлению, обнаружил у девчонки, легко порхнувшей в машину, бесстрашно ходившей ловить подглядывавшего извращенца, покладистый характер и совершенную неспособность сопротивляться его воле. Ещё он нашёл хорошую хозяйку, но обнаружил, что с Наташей абсолютно не о чем говорить. Внутренний мир её был настолько ещё детским, из каких-то собачек, кошечек, юбочек, почти кукол. Посторонних мужчин она до сих пор, до девятнадцати лет, называла дядьками, а женщин – тётьками, и это почему-то больше всего раздражало Андрея. К тому же Наташа, уже к его полному разочарованию, оказалась плаксой, и во второй или третий день их знакомства на своих ободранных джинсовых шортиках вышила многозначительный инициал «А».
Родители Андрея, живущие в большой трёхкомнатной квартире на Садовой, в другом конце города, приняли симпатичную и такую домашнюю девочку; развратнику-вруну со стажем Валерию Палычу было невдомёк, что эта милая «крохотулечка», не пьющая и не курящая, и такая вежливая, просто снималась на бульваре и в первую же ночь отдалась сыну. Когда отец приглашал Андрея покурить, неестественно, противно подмигивая, и на балконе заговорщицки спрашивал, спят ли они, Андрей не мог понять, прикидывается отец или нет. Прошло уже три месяца, как он познакомил родителей с Наташей, но, когда оставались ночевать, стелить им продолжали в разных комнатах, хотя знали, что Андрей, не скрываясь, ходит к Наташе.
Отчего люди всё время врут? Так врут, что ложь пропитала всё их существование, стала совершенно обыденной и даже необходимой. У отца была любовница, почти ровесница Андрея, разведённая и очень красивая женщина, которую он удерживал дорогими подарками. Мать знала об этом и делала вид, что не знает, а отец знал, что она знает, и делал вид, что не знает, что она знает… С ума сойти от всего этого можно… «Съешь, Андрюша, огуречек»… И, наливая водку, обязательно надо врать, представить всё так зачем-то, что целый месяц, пока Андрей не был у родителей, он ни глотка не брал в рот.
– Ну вот, учился, а теперь и выпить можно немножко!
Это полторы-то бутылки на двоих, за вычетом двух материнских рюмочек, и почти трезвые оба, – оба же «редко» пьющие.
А Наташа, Наташенька, была мила. Строила смешные рожицы и при этом сильно смущалась. Она очень хотела понравиться, и они видели это и делали вид, что принимают всё за чистую монету, но Андрей наверняка знал, что, ложась спать, мать скажет: «Да, очень хочет бедная девочка в городе остаться». – «Не дрейфь, мать. Знаешь, сколько у Андрюхи ещё таких девочек будет?» – Отец повернётся на бок и зевнёт.
А Наташа в ту ночь, отдыхая на его груди, скажет, только для того чтобы ему угодить: «Хорошие у тебя родители».
А голосок её дрогнет, и получится неловко, она поспешит с поцелуями и ласками, на самом деле желая лишь побыстрее уснуть.
Скоро, очень скоро, он начал орать на неё и называть сукой, а она стояла перед ним на коленях и преданно смотрела в глаза.
– Почему макароны холодные?!.. блядь… сука!
Очень, однако, себе на уме была девушка, ведь тоже зачем-то овечкой прикидывалась, а делала всё по-своему, хоть убей ты её, но нужно было ей обязательно лезть на письменный стол и укладывать в стопочки отдельно книги, отдельно тетради. Разыгрывала потом идиотку и терпела оскорбления, и чем дальше, тем больше.
Всё хорошо было у Андрея, девчонка классная, и в компании, и вообще, но запил он больше обычного и домой в свою собственную, после бабушки доставшуюся квартиру идти не хотел. А там, в квартире, и подогреваемый через каждые пятнадцать минут, чтобы, не дай бог, не остыл, ужин, и холоднющее пиво, и все радости медового месяца, с восточными, французскими и какими хочешь утехами. Ан нет, засиживался где угодно, в пивных, и даже у Севы ночевал пару раз.