Из рапорта ст. л-та А. К. Цыганкова
Старший лейтенант Громовой полгода не выходил на службу. Он отнёс толстой женщине в секретную часть рапорт об увольнении, потому что его оскорбил командир батальона.
Громовой приехал из Чечни, выходных ему не давали, отпуск за прошлый год простили. Он был потрясён жужжащими пулями и разорвавшимся в клочья прапорщиком Подколзиным.
Громовой нервничал и больно ударил одного солдата. Солдат нагло грозился подать в суд, потому что не ездил в Чечню и знал законы. Техника в парке стояла без присмотра, и младший сержант со странной фамилией Погибель покинул пост уборки бэтээров. И тут налетел подполковник Брегей и назвал Громового мудаком.
Худосочный Громовой мнил себя героем войны. Он вернулся из первой командировки: там за спецоперацию ему жал руку комдив. Наградной не писали. Боевые задерживали. Люба не любила его. Солдаты не хотели слушать команд этого старшего лейтенанта, зато слышали, что он мудак, и улыбались, составляя последнюю каплю терпения.
Ночью Громовой не спал. Позавчера он решил прийти в полк и записаться в ближайшую партию. «Хрен на эту казарму и автопарк, а в Чечне служить можно. Там ты человек…»
Так легко ему стало от этих мыслей.
Но нахлынувший визг пуль и прапорщик Подколзин всё равно не давали уснуть. Громовой ворочался с боку на бок, вставал пить воду и ходил в туалет. Под утро Громовой провалился в порывистый сон, и школьная отвратительная директриса стала выгонять его из своей постели, он от стыда не мог найти трусы, надел детские колготки и проснулся в поту ужаса. Прапорщик Подколзин сидел у его ног и говорил мёртвым голосом: «Всегда везти не может, запомни, Громовой!» Было 7 часов.
В 8 утра Громовой пришёл в полк, и его отправили в посёлок Александрийский на учебный сбор. Здесь старший лейтенант приходил в себя и собирал свои мысли. Одна мысль нашёптывала: набирайся духа и езжай в Чечню; другая – пропадёшь: Подколзин на том свете знает всё. Третья мысль была не мыслью даже, а голосом подполковника Брегея. Голос говорил: «мудак».
Когда солдат Пильщиков заполнил лист беседы и старший лейтенант прочёл в нём, что отец Пильщикова неоднократно бывал за границей, а именно, в городе Тольятти, Громовой стал думать и об этом непонятном событии.
Он посмотрел, в какой стране живёт сам Пильщиков, потом – в каком городе. Оказалось, что в посёлке Узлы Волгоградской области. Позже Громовой взял лист солдата Ельцина и прочёл в нём, что Ельцин по специальности является водителем гусеничного трактора.
Когда из канцелярии стал пробиваться дым и в неё зашёл замполит роты старший лейтенант Цыганков, Громовой сидел в турецкой позе у пылающего вороха листов беседы, мычал и отчаянно отмахивался.
В клубах и обрывках пепла ему чудился разорвавшийся в клочья прапорщик Подколзин.
Глава 24КАК Я ПОЛУЧИЛ МЕДАЛЬ «ЗА ОТВАГУ»
_______________
Когда раздался взрыв и сучка Ичкерия с диким визгом бросилась под палатку, я рисовал схему опорного пункта цветными гелевыми ручками. Я схватил автомат, выскочил наружу, вжимая голову в плечи.
Боец был искромсан осколками. У другого бойца осколок сидел в ноге. Я колол ему промедол в ногу. Козак орал: «В ногу нельзя!!.. блядь!..» Запах тола, крови и мяса. Оседающий пыльный дым в ярком воздухе. Козак орёт, забивая стоны раненых. Ошарашенные бойцы сбились в окоп. Ичкерия прокралась к окопу и улеглась за бруствером, затаив дыхание. Умная собака не желала оставить людей в их беде. Люди гладили её и шептали ей в уши ласковые слова: «Ичка… умница… собака… хорошая…» Потом они зажарят её и съедят. Это будут другие бойцы… другого призыва… Зимой…
А тогда на бруствере стоял потерянный Сорокин, в оливковом парадном берете, с красным лицом. Слёзы проступали на его детских щеках, как пот.
– Блядь!.. Сорокин!.. Сорокин!.. блядь! – бессмысленно орал Козак на всю Чечню.
Это были бойцы Сорокина. Двадцатидвухлетний мальчик, вчера он приехал от Борисенко с сапёрной командой. Его команда из восьми человек должна была помочь нам построить блиндаж.
У Борисенко боец Сорокина подобрал гранату РГД-5 с отломанным усиком. С ввёрнутым запалом боец сунул гранату в карман разгрузки. Сейчас он искромсанный полутруп. Завтра он умрёт от потери крови по дороге в госпиталь.
Ясный, солнечный день. Мы с Сорокиным пишем рапорты за обеденным столом у палатки. Сначала он. Потом (когда Сорокин «ушёл с глаз, чтоб его, блядь, было не видно») пишу я.
Я пишу о том, что группа сапёров во главе с лейтенантом Сорокиным проводила инженерную разведку в полосе леса на подступах к ВОПу. О том, что, услышав выстрелы, я по приказу начальника штаба полка подполковника Козака выдвинулся к месту боя с одним отделением. Что группа сапёров подверглась нападению НВФ и под огнём превосходящих сил противника отходила на ВОП. Что огнём отделения я прикрыл отход сапёров и нанёс урон наседавшему противнику. Что в ходе этого боя был тяжело ранен один солдат из взвода Сорокина. И один солдат был ранен легко. Что сам я потерь не имею. Я пишу под диктовку Козака и два раза затушёвываю слово «блядь».
Я пишу на белом листе бумаги, купленном на большом рынке в Дышне-Ведено вместе с цветными гелевыми ручками и скотчем. Я помню, что день был особенно ясным. В тот день был виден снег на вершинах гор. Мне говорили, что эти горы уже в Дагестане…
Когда осенью 2001 года наш полк переформировали в отдельный батальон, меня вывели за штат. Я болтался по части под видом военного дознавателя, прикреплённого к прокуратуре. Планку я не носил.
Носить на полевой форме орденские планки, нашивки за ранения и все значки приказал командир полка, награждённый двумя орденами и медалью с мечами. Моя жена поехала в авиагородок и купила в военторге тёмно-красный ромб.
Ромб оказался за окончание института милиции. Других в военторге не было. Я носил его, чтобы что-то было на форме. Чтоб на меня не орали и дали спокойно уволиться. Но Козак помнил. Он сам подписал наградной и сам вручал мне медаль на плацу перед строем. У Козака была цепкая память топографа.
Мы столкнулись с ним у ворот второго КПП. Я отдал ему честь и принял вид военного дознавателя с неотложной миссией. В руке у меня был внушительный файл с выписками из приказов. Файл не помог мне.
– Киселёв, где твоя медаль?
– Какая медаль?
– «За отвагу», блядь!
– Так она ж на парадку…
– Я грю, планка-бля!
– …Товарищ подполковник… вы же всё знаете.
Козак сдвинул повыше фуражку, огляделся, не желая свидетелей. И заговорил вдруг впервые с теплотой в голосе:
– Награды, Саша, на войне даются не за подвиги, а за время пребывания на передовой… Ты сколько там был?.. Растяжки в горпарке ищешь?
– …Ищу.
– Значит, достаточно… Всех нас нужно лечить… Голову… И знак участника носи. Ты не тыловая крыса – ты боевой офицер.
Он шёл к казармам через плац энергичной походкой коренного жеребца, тянувшего несдвигаемый воз, а во мне растекалось чувство радости.
Это было паскудное бабье чувство. Чувство задёрганной женщины, приласканной жёстким любовником… Я вышел за КПП, думая о том, что Козак неплохой, на самом деле, мужик… Что Козак – строгий, но справедливый офицер… Что Козак – храбрый офицер, больше всех ездивший в район и бесстрашно мотавшийся по всей Чечне с одним водителем в уазике… Когда Козак узнал о предстоящем назначении в Грозный (вместо спокойной должности здесь), он закрылся в кабинете и пил водку один. И это так душевно и по-человечески.
Я знакомился с девушками по дороге домой. Я стеснялся своей формы старлея, как клейма неудачника, но красивые девушки заливались смехом, легко оставляя мне номера телефонов.
Глава 25МЕЧТА
_______________
Должностной обязанностью майора Сосновникова было поддержание морально-психологического состояния личного состава *** отдельного батальона оперативного назначения. У майора был бравый вид: орденские планки, выправка и поскрипывание при ходьбе.
В управление Сосновников перевёлся из артиллерийско-зенитного дивизиона и свою командирскую жизнь вспоминал с ностальгией. Майор был афганцем и чернобыльцем. За Чечню он имел медаль Суворова – ну, да это у многих в части, а вот орден Красной Звезды и афганская медаль были только у Сосновникова. Ещё был один прапорщик-афганец в разведроте, но тот планок не носил.
Когда заходил разговор о сложной обстановке в Чечне, майор кривил испитое лицо и многозначительно говорил всегда одну и ту же фразу:
– Да… это не Афган, конечно…
Сосновников любил выпить, то есть к тому времени, когда я его застал, он уже фактически спился. У него бывали запои прямо в штабе. Тогда он выходил из кабинета только по стеночке в туалет. А когда запой случался не в служебное время, Сосновникова видели в кафе и в магазине. Он был одет в бушлат (с покосившимися майорскими звёздами) на голое тело. Раз, зимой, Сосновников в таком виде почти час простоял у стелы погибшим героям на территории части.
Наискось летела снежная морось, голова майора сделалась от неё седой, по лицу его лились слезы, или это был таявший снег.
– Вот почему так бывает? Как только зайдёшь на территорию этого батальона гребучего, хочется выпить стакан водки?
Я не знал, что ответить. Мне тоже не особенно комфортно было среди мрачных казарм, склада ГСМ и плаца, где солнечное утро в разгар весны забивает и душит гнетущая барабанная дробь развода.
– Вот так терпишь-терпишь несколько дней, а они-то накапливаются.
– Кто они?
– Стаканы…
Рабочий день Сосновникова проходил так.
Майор сидел за столом. Непрерывно сидеть, уставившись в одну точку, он мог необычайно долго. При этом Сосновников имел начальствующий вид.
Солдат-компьютерщик что-то распечатывал на раздолбанном принтере, я за соседним столом изучал объяснения и протоколы допросов: знал я всё содержание этих документов уже наизусть. Казарменный запах пота и ваксы проникал и в помещение штаба, звуки были гулкими, как в туннеле, постоянно проходила информация о том, что командир то уехал, то, наоборот, приехал в часть, а нервы в армии и так всегда на пределе. Было невыносимо скучно и в то же время тревожно. Вдруг Сосновников вставал и стремительно выходил из кабинета.