Мы радуемся дождю, как возможности отдохнуть, но мутная вода заполняет окопы, и глиняные их стенки рушатся, погребая наш труд. Мы падаем от усталости и ночью из последних сил боремся со сном. Мы понимаем, что нас горстка в лесу, что вырезать спящих чехам не составит труда. Но сон одолевает, он сильнее. Сильнее желания жить.
Ёжик, ты где?
Я жду партию. «Корова» со дня на день должна появиться над ВОПом. Через мутноватый прицел, снятый со снайперской винтовки, я наблюдаю за высоко парящим в небе орлом. Я вырываюсь на волю и плыву в налитых нежной прохладой облаках, и только гул мотора возвращает меня на позицию ПК.
Внизу на дороге останавливается грязно-жёлтый ПАЗ, и на ВОП поднимается командир сапёрного взвода лейтенант Сорокин. Я видел его в полку. Он и в «районе» на камуфляже расцветки «НАТО» носит блестящие, а не тёмные звездочки. Кокарда на его парадном оливковом берете золотым нимбом отражает лучи солнца. Своим видом лейтенант олицетворяет бесшабашное мужество, но девять сапёров всё равно не слушаются его. Он молод и ещё не научился держать солдат в повиновении, у него на щеках пух.
Тогда Сорокин должен был ставить у нас мины. Он приехал без солдат на рейсовом автобусе. Это было время, когда наша техника так часто рвалась на дорогах, что вышло распоряжение офицерам по возможности передвигаться на частном автотранспорте.
Ни одной мины Сорокин не поставил, потому что забыл провода. Зато он не забыл в вещмешок вместе с минами положить водку, и три дня они пьют. Недавно прибывший Изюмцев напиваться боится, а ожидающий колонну на Шали Кудинов, Сорокин и Змей – на всю катушку.
Две ночи подряд мы радостно воюем с невидимым врагом. Пьяный Кудинов передаёт по рации, что ВОП обстрелян, и ему разрешают открыть ответный огонь. Мы сотрясаем молчаливые горы мощью всего вооружения. Зенитная установка, легко разносящая в щепы вековые деревья и срезающая бетонные столбы, двумя своими стволами играет первую скрипку в поражающей воображение какофонии оглушительных звуков, света огненных трасс и озаряющих на миг могучие кроны деревьев ракет. Противотанковый гранатомёт рушит жалкие, вполнаката, крыши наших дзотов и землянок.
На третью ночь навоевавшиеся офицеры больше не «заказывают войну», но когда плохо проспавшийся Сорокин вылезает из землянки и орёт: «Ёжик, ты где?!», нас действительно обстреливают.
Кудинов с Сорокиным пытаются засечь место, откуда вёлся огонь, но никто больше не стреляет. Мы сидим в «кольце» всю ночь, а на следующий день, сонные, роем окопы, валимся с ног и материм проклятых шакалов.
Мины
Лёха Маликов сначала орёт, потом рыдает, потом, сжав от боли зубы, плачет. Из рваной его штанины торчит обломок кости, сапог с остатками конечности держится на ошмётках ткани и сухожилий, волочится по траве, оставляя кровавый след.
Изюмцев послал нас снимать сигналки, но мы заблудились и попали на участок с поставленными на растяжку эфками и озээмками. В оцепенении я тащу Лёшку на себе и забываю, что иду по минному полю. В последний момент я замечаю серебристый отблеск растяжки – мы чудом не подрываемся второй раз.
После того, как мне вручили орден, я пытался убедить себя в том, что наградили меня за вынос раненого с минного поля. Я так и говорил всем, кто спрашивал, за что награда. Так мне было легче и удобней. Эдакий герой.
Но это неправда. Награждён я был за подрыв. За то, что бэтэр, на котором мы со Змеем поехали за водой, наехал на фугас. Всё мое мужество заключалось в том, что я грохнулся о землю и чуть не сломал себе хребет.
***
Через несколько лет после армии я встретил в Питере Изюмцева. И даже выпил в его обществе стакан пива. Никакой неприязни к этому человеку у меня не было – я искренне был рад нашей встрече.
От Изюмцева я узнал, что в 2002 году подорвался на растяжке старший лейтенант Цыганков. Одного из немногих, Цыганкова любили солдаты.
Глава 27ЛЮБОВНАЯ ДРАМА ЛЁШИ РЫБОЧКИНА
_______________
Платят и вообще сейчас за писательскую работу очень мало и нерегулярно, а с одним моим другом, писателем Лёшей Рыбочкиным, произошёл такой случай.
Получает Лёша письмо с вопросом: «Алексей, Вы Тургенева любите?»
Письмо, как письмо, по мэйлу, от заместителя главного редактора издательства «Лимбус Пресс» Вадима Левенталя.
Лёша ответил: «Нет, не люблю».
Через время приходит второе письмо: «Алексей, а Вы Куприна любите?»
«Что за фигня!.. на самом деле… Любишь – не любишь… ромашку, блин, нашли…»
Заходит Лёша в интернет и узнаёт, что петербургское издательство «Лимбус Пресс» готовит альтернативный школьный учебник по литературе, где известные современные писатели расскажут об известных писателях прошлого. Всего известных современных писателей сорок человек, каждый напишет эссе об одном писателе прошлого, а в учебник эти эссе пойдут как отдельные главы.
Ну, Рыбочкин и согласился написать про Куприна. Тем более что гонорар ему положили в двенадцать тысяч рублей, а денег у него не было совсем, и задолжность по квартплате возрастала. А Куприна он и правда любил.
И ещё Лёша на «известных современных писателей» повёлся. Лёша так и сказал своей девушке: «Прикинь, Лен, если я напишу такое эссе, то стану как бы известным современным писателем».
Время поджимает, ночами нужно работать, чтоб уложиться в месячный срок. Лёша изучил материал, выгнал три болванки с разными стержневыми ходами – две забраковал, одну оставил. Потом довёл до ума, фразы отработал, слова подобрал и подогнал друг к дружке. Всё вычитал на ритм и звучание. Он и по прозе так работает, а эссе не проза – дело техники. Нужно было только захватывающе написать, так чтоб старшеклассники увлеклись творчеством Куприна.
Лене эссе настолько понравилось, что и она увлеклась творчеством Куприна: прочла несколько рассказов и повесть «Поединок». Она и ошибки Лёше проверила, и нашла косяк по содержанию. Сколько Лёша ни вычитывал, осталось: «жизнь летит под откос поезда». А откос бывает не у поезда, а у железной дороги. Изменил на «колёса поезда».
Короче, уложился Лёша в срок, отослал. Ему бы ещё повозиться с недельку. Но пока, думает, правку пришлют, он ещё повычитывает, а там уже вместе с редакторскими внесёт и свои изменения по мелочи. Особенно ничего уже не поправишь – застыл уже текст. Запятую разве, а слово – в самом крайнем случае. Это Лёша так думал.
Через два месяца получает он правку. От Лёшиного текста только два первых абзаца и название. Весь текст переписан. Где сокращено, где добавлено, и всё перелицовано. И по смыслу – глупость на глупости. Впечатление – писала первокурсница реферат: скачала в нэте подходящую статью и по максимуму всё изменила, чтоб преподаватель не угадал источник.
У Рыбочкина, например: «Туго пришлось и Куприным. Пробовали даже выращивать укроп, но бизнес не пошёл, – оказалось, что французы не употребляют в пищу укроп». В правке: «Туго пришлось и Куприным. Пробовали даже выращивать укроп, но бизнес не пошёл, – оказалось, что эта приправа у французов не в фаворе». У Рыбочкина концовка: «Назначенные „голые короли“ от литературы сходят со сцены. Куприн не сошёл. Он не был „голым королём“. Его проза прошла отбор временем, выстоялась в этом времени, как старинное вино в дубовых бочках». Переписано: «Назначенные „властителями дум“ генералы от литературы со временем сходят со сцены. А настоящие писатели остаются навсегда – и от перемены идеологических установок их слава не зависит. Потому что литература – это, знаете ли, не армия, чины здесь раздают по иному принципу. И генералом чаще всего оказывается тот самый поручик, который „один шагает в ногу, когда вся рота шагает не в ногу“. Как поручик Куприн». Бред!
Ну и Рыбочкин, конечно, в издательстве устроил разнос.
Главный редактор «Лимбуса» своевременно убежал, но сорвался с лестницы, стукнул ногу о поребрик и лежал потом в больнице в гипсе. А Левенталь, стройный юноша в очках, выслушал гневную Лёшину речь и с перепугу со всем согласился. Что «правка, да-да, отчасти слишком».
Но потом Левенталь оправился и повёл монотонно, как читают лекции:
– Алексей, должен вам всё-таки заметить, что редактировала не студентка первого курса, как вы предположили, а преподаватель филологического факультета, профессор кафедры. А она очень опытный редактор – второй редактор в Петербурге по уровню профессионализма. Я отлично вас понимаю, как писатель писателя, потому что и сам пишу рассказы, и всегда прислушиваюсь к мнению всех авторитетов, но всё-таки слово «фавор» очень даже красивое слово, мне кажется. И однозначно лучше, чем было у вас. Вы не горячитесь и посмотрите ещё раз…
А Лёша в издательство пришёл с Леной. Он её специально с собой взял, чтоб она его сдерживала от излишних движений кулаком в редакторские морды. Но Лена вдруг и сама завелась. А она была девушкой развитой, с двумя высшими образованиями, коренной петербурженкой из блокадниц. То есть её бабушка была блокадницей.
– Вы знаете, Вадим, – говорит Лена с таким особенным высокомерием, – мне очень похер, что вам там кажется… Очень похер… Вы меня извините, конечно, но смешно так писать – «в фаворе». Смешно и пошло!.. А Рыбочкин так вообще не может написать! Потому что у него такого слова нет в словарном запасе!.. В тезаурусе… Так понятней вам?.. Потому что он мужик, а не преподша с кафедры… У вас же чисто бабский текст!.. Он что, должен это своим именем подписать?.. Это же школьное сочинение, блин… Бли-ин… главное, чтоб слова не повторялись… ха-ха… Нет, ну потрясающий просто дилетантизм… Просто потрясающий… Нам в «кульке» вбивали в голову: «Первое, что не должен делать редактор – переписывать текст за автора!»
Левенталь стушевался, снял очки, протёр платком, надел очки, заговорил:
– Может… Может, вы и правы… Да-да… Давайте тогда… я завтра в своём ЖЖ устрою опрос?.. Какой вариант лучше… Как блогеры рассудят…
Когда Лёша с Леной вышли на улицу, она громко и быстро говорила: