На самом деле Петров немножко разбирается в вине, потому что помогал своему деду делать вино в глубинке. Не особенно разбирается, а так, знает, что вино должно быть хотя бы терпким на вкус. И по плотности смотреть, чтоб не сильно жидкое. Сухое красное – другого Петров не признаёт.
А время тянется, как караван верблюдов по линии горизонта. Верблюды-то меняются, если знать. Те проходят, а новые верблюды уже на их месте идут. Но они-то одинаковые. И так кажется со стороны, что верблюды стоят на месте. Только ногами перебирают, как на пачке «Кэмэла». Так и со временем сейчас. Или с ним как в Петропавловске-Камчатском – всегда полночь. Посмотрит на сотовый – только две минуты прошло.
Окликнул японку, которая между столами снуёт с подносом, поторопил, чтоб вино несла. «Готовить его, что ли, надо?»
Мыслемешалка в голове метёт мысли. Дед ему зачем-то вспомнился. Как они с ним вино делали, а потом пили. Долго пили и разговаривали. «Дед, – говорит Петров, когда уже выпьют вина, – расскажи о войне». Тот помолчит и скажет: «Били немца». В два слова вся война у него вместилась. И фильмы про войну не смотрел, уходил сразу.
Петров стал от тоски изучать цены на еду. Вся еда в меню представлена суши. По-разному оно свёрнуто и завёрнуто, обрамлено как бы морковью и другими ингредиентами, с начинкой внутри. По виду как пирожные. Всё это показано на картинках, в цвете, красиво смотреть.
– Привет.
Петров вроде ждал, а тут вздрогнул от неожиданности. Оторвал голову от меню. Перед ним стояла Эльвира, в дублёнке, в белой шапочке и белом вязаном шарфике. Раскрасневшаяся, с румяными щеками от холода. Она не улыбается – чувствуется даже какой-то трагизм в её лице.
Но постепенно Эльвира оттаяла, улыбается уже и угощает Петрова суши: «Нет, ты попробуй, очень вкусно!» Прикоснулась к его голове, поправила волосы – у него прядь волос выпала из общего ряда. Эльвира за рулём, но ей не так далеко нужно проехать, – тоже позволила себе бокал вина.
Петрову неудобно есть палочками, которые японка принесла вместо вилок. Эльвира его обучает и смеётся. Он тоже смеётся, наловчился уже кое-как есть палочками, взял их крестом.
А говорят о чём-то совсем постороннем, Эльвира смеётся и подтрунивает над Петровым, что он официантку называет японкой.
– Ну ты наивный, это киргизка!
– А какая разница? – и оба смеются.
Эльвира звонит домой, волнуется, у неё там Ваня с бабушкой – попросила маму побыть сегодня с ребёнком.
– Ну как вы там?.. Скоро уже. Уроки сделали?.. Слушается?..
Поговорила с мамой, теперь с Ваней разговаривает – сразу её лицо изменилось, стало теплее… «На. Тебя требует», – Эльвира протянула трубку Петрову.
– Да вот, с мамой поссорились, пытаемся помириться, – говорит Петров.
– Ты сегодня прийдёшь? – спрашивает Ваня.
– Сегодня? – Петров посмотрел на Эльвиру. – Сегодня вряд ли.
Вот уже Эльвира засобиралась домой, а ничего не сказано, и ничего не понять. На самом деле всё им понятно, поэтому и молчат. Заметно, что обоим не хочется уходить. Петров расплатился, заказал ещё по бокалу вина, чтоб выгадать десять минут. Сидят и молчат. Принесли вино. Эльвира сделала глоток и с усилием, не смотря на Петрова, твёрдо сказала:
– Я решила вернуться к мужу.
– Он тебе предложил?
– Он постоянно предлагает.
– Ты его любишь?
– Полюблю. Это отец моего ребёнка.
– …Да, всё правильно… Я не то говорю.
Допили вино. Петров смотрит на Эльвиру и не может оторваться – как будто увидел её впервые. Поднялись, взяли розу – бутон раскрылся в тепле.
– Подбросишь?..
Сели в машину. Эльвира прогрела мотор и немножко подбросила его до метро.
– Пока.
– Пока.
Петров открыл дверь машины.
– Подожди, – сказала Эльвира, и они в последний раз поцеловались.
– Если что-то не получится там, позвони. Хорошо?
– Хорошо.
– Передай привет Ване. Я его очень полюбил, – Петров смутился от своих слов, резко открыл дверь и вышел.
Он шёл, не оглядываясь. Это было трудно – не оглядываться19.
Глава 32РОЗЕНБЕК
_______________
«На повороте!» – крикнула толстая тётка. Автобус, поворачивая, остановился, тётка долго вылезала из двери. Панченко поднялся, подошёл к водителю, бросил: «На башне». Водитель кивнул.
И вот она Северская. Вся эта яркая зелёно-голубая панорама со всеми оттенками станичных утренних запахов. Здесь был и запах травы, и листвы, и земли с примесью навоза, и гарью чуть-чуть, и всё это только примешивалось к чистому воздуху. В светло-синем небе плыли, переливаясь и меняя форму, белоснежные облака.
Не гася шаг на спуске, Панченко быстро шёл по профилю. Справа был выстроенный в начале девяностых красный двухэтажный дом с башенкой. Их потом много везде понастроили, но уже не таких изящных и лёгких. Слева шли цыганские саманные дома. Здесь жили цыгане.
Панченко шагал твёрдой походкой, думая, как он придёт к деду. Он не думал о его здоровье и о ком-то там ещё в этом доме, а видел его улыбку и добрые светлые глаза. От этого на душе у него становилось тепло.
Дорога уже не шла с таким резким спуском. Панченко прошёл мост через ерик. Уже можно было перейти на кладку и идти по-над домами, но Панченко как шёл от «башни» по дороге, профилю, так и шёл.
Когда навстречу проезжали машины, Панченко отходил на обочину, а потом снова выходил на дорогу. В его детстве здесь нечасто ездили машины, и ходить здесь прямо по дороге он привык. И башни на этом въезде в станицу давно не было. Это была кирпичная водонапорная башня, её давно снесли, а пустое место так и называлось – «башня».
– Серёжка приехал! – донеслось из открытого окна. Панченко накинул руку на калитку, резко снял крючок. Здесь шёл ремонт. Куски асфальта были выворочены и сложены к забору. Вместо старой асфальтной была размечена новая бетонная дорожка, в полтора раза шире прежней – под цоколь дома и дальше наискось в огород. Кругом валялись вёдра, сапка, лопаты, таз, грязный от раствора, – здесь уже начинали бетонировать. Идти нужно было, переступая весь этот хлам.
– Серёжа! Хорошо, что приехал, а у нас тут, видишь?.. – затараторила вышедшая из дома тётя Валя, сухая, под шестьдесят, его тётка.
Панченко поздоровался, спросил угрюмо: – Зачем это всё?
– Как же?.. У дедушки не то уже здоровье, чтобы ходить по этим руинам. А недавно он так споткнулся! Споткнулся…
– Понятно, – перебил Сергей. – Как он?..
И больше не слушая тётку, пошёл в дом.
Дом был небольшой, но добротный – кирпичный. Сергей снял в коридоре туфли, подсунул их под стол. Здесь сильно пахло бражкой – на столе стоял соответствующий баллон с натянутой резиновой перчаткой. Из кухни пахло борщом. Сергей прошёл мимо кухни в дом. Дед дремал в своей комнате.
– Дед!
Дед очнулся, часто заморгал. Сергей присел, помог ему приподняться на кровати, подсунул под спину подушку, приобнял его. Почувствовал старческий запах с явной примесью мочи. Сергей встал, дёрнул за георгиевскую ленточку, привязанную к ручке шифоньера, взял в углу стул с рубашками на спинке и сел напротив деда. Не так близко, но неприятный запах стоял во всей комнате.
А к деду на колени запрыгнул кот. Это был другой уже кот, но тоже Маркиз и тоже рыжий. Кот устраивался поудобней, рука деда принялась его гладить. Сергей улыбнулся и спросил о здоровье.
– Шо?.. Та нычо, нычо… Это ось всэ Валичка. Ты знаешь, яка вона… альтруистка?
– Кто альтруистка? Валя?.. Дед, ты откуда такое слово вычитал? – смеялся Сергей.
Они оба понимали, что слова – просто слова, а важно то, что сейчас они вместе, сидят рядом. И что скоро это закончится. Поэтому нужно что-то спрашивать и что-то отвечать. Дед спрашивал Сергея о работе, о Москве, о жене и дочке в Москве, о маме в Краснодаре. Деду что-то рассказывали, он не всё правильно запомнил.
Сергей отвечал неохотно и сам спрашивал о чём-то совсем не нужном:
– А кроли как твои?
– Шо?.. Яки кроли?.. Ты вспомнил! Съйилы их давно. Хто ж их будэ быть? Валя, вона жука нэ обидэ20.
– Она тут что – безвылазно сидит?
– Шо?.. Хто?
– Валя.
– А… Валя? Валя кажный выходный тут.
– Ладно, – поднялся Сергей, – пойду, поработаю там у тебя, а вечерком поговорим под рюмочку.
Сергей повысил голос, чтобы деду было лучше слышно: – Как ты сейчас? Самогонку-то? Я видел, процесс идёт!
– Шо?.. Та это Валя всэ… Рюмку выпью! Ничого мни вона нэ скажэ, раз ты прыйихав!..
Дед снова прилёг. Маркиз спрыгнул и пошёл на кухню, его шуганула оттуда Валя. Сергей разыскал в шкафу в проходной комнате свои старые штаны. И надо ж – влез в них. Нашёл и подходящую рубашку.
– Кушать будешь? – спросила тётя Валя из кухни.
– Нет, потом. Я завтракал.
Он быстро наладился к работе. Сначала нужно было прогнать тётку, начавшую давать руководящие указания, а потом дело пошло. И так споро, словно он был профессиональным бетонщиком. Сергей знал, конечно, что это не для деда, и кому это всё строится; и строилось на деньги тётки. Но было всё равно – вообще не думал об этом. Он привык здесь работать с малых лет. А теперь как-то даже соскучился, дорвался.
С кучи на улице он бросал лопатой гравий в тачку, катил во двор. Подсыпал гравий в размеченную, огороженную рейками дорожку – делал подушку для заливки. Привозил с другой кучи песок, носил воду в ведре из-под колонки, вскрывал ножом мешок с цементом, готовил раствор, заливал. Несколько раз приходила смотреть тётя Валя и быстро уходила довольная. В обед приходила звать кушать и тоже сразу ушла, когда Сергей отказался. Спросила только:
– Как же?.. А борьщ?..
Он возил на тачке мешки с цементом из сарая, песок с улицы, делал раствор, заливал, ровнял мастерком. А в голову всё равно лезли проблемы по работе. Сергей гнал их. Подряд этот лез самарский. И вообще лезло – «съедают, не ценят».