Смеющийся офицер и полицай, растопырив руки, стали ловить курицу и наконец поймали ее.
— Не знаю, как вас благодарить, — кланялась им Мария и, достав из корзинки десяток яиц, протянула их офицеру, пяток дала полицаю.
Офицер что-то сказал полицаю.
— Садись в машину, мы тебя подвезем, — предложил он.
Марии пришлось принять приглашение. Так и ехала она ни жива ни мертва, прижимая к себе курицу и думая, что будет, если все же решат посмотреть, что же лежит у нее в корзинке. По немцев она уже не интересовала. Как только подъехали к окраине, Мария сказала, что ей теперь идти недалеко и, поблагодарив «панов» за любезность, ушла. Машина отъехала, и Мария села в придорожную канаву — она не могла идти, надо было прийти в себя от пережитого.
В другой раз было так: Мария уже почти не жила дома. По дороге на явочную квартиру, где она должна была взять мины и передать дальше по назначению — их ждали товарищи на вагоноремонтном заводе, — решила навестить дочку. Через час соседка пошла за водой и прибежала взволнованная.
— Маруся, не ходи никуда. Опасно! Немцы и полицаи кого-то ищут, всех обыскивают.
— Не могу я, Лида, не идти. Меня ждут товарищи.
— Но как ты пройдешь? Я же тебе говорю, всех задерживают и проверяют.
— Что-нибудь придумаю, но пойду.
— Ну вот что, — решительно сказала Лида, — ты возьмешь моего Генку.
— Ни в коем случае, — запротестовала Мария, — я мальчика не могу взять.
— Почему? Вот увидишь, с ним легче будет.
Что могла на это ответить Мария? Она не имела права говорить, на какое задание она идет, — этого Лиде незачем было знать. А с другой стороны, если что-нибудь случится и ее поймают, то никто не пожалеет малыша— его тоже убьют. И как о таком не сказать матери?!
Черная сделала последнюю попытку.
— Ты пойми, Лидуша, со мной Генку нельзя отпускать — опасно. Всякое может случиться…
Лида, видимо, поняла, она задумалась, но не надолго.
— Если я сама ничем не могу помочь, то пусть хоть мои дети помогут, — спокойным, но каким-то не своим, а чужим, хриплым голосом, тихо сказала она.
Потом Дементьева принесла своего трехлетнего сынишку.
Мария молча взяла ребенка на руки и вышла. Она шла по своему Кузнечному переулку, и легкое тело мальчика казалось ей непосильным грузом.
«Никогда я не подумала бы, что Лида так поступит, — думала она, — может быть, все-таки вернуть ей ребенка?»
Мария даже повернула обратно к дому, но в конце переулка появился патруль.
«Значит, придется идти с ним», — решила Мария.
Они шли долго: Генка то шел сам, мелко семеня рядом с ней, то просился на руки. Их ни разу не задержали полицаи, и у Марии стало легче на душе. Наконец Белорусская улица, здесь явочная квартира. Взять мину — недолгое дело, теперь предстоит самое главное — донести ее до дому.
Мария взяла маленькую черную коробочку, начиненную смертью, и положила се в шаровары к мальчику. Она посадила ребенка себе на плечи и крепко держала его одной рукой за ногу, придерживая сползшую к резинке шаровар мину. В другой руке Черная несла корзинку с детскими вещами. Благополучно прошла три четверти дороги, еще недолго, только пройти Бетонный мост — и будет Кузнечный переулок, а там и дом…
У моста оживление: группа полицаев и немцев задерживает и обыскивает всех без разбора.
Что делать? Повернуть некуда и нельзя, тогда обязательно привлечешь к себе внимание. Значит, надо идти прямо к патрулю.
— Геночка, милый, плачь, а то нас убьют, — попросила мальчика Мария.
А тот не хочет плакать, а наоборот, смеется.
— Геночка, плачь, очень надо! — еще раз попыталась уговорить его Мария. — Плачь, а то нам плохо будет.
Но разве объяснишь трехлетнему ребенку, что от его поведения зависит их жизнь!
Тогда Мария сильно ущипнула его за ногу. Удивленный и обиженный малыш громко заплакал.
— Это немец тебя штыком уколол, — прошептала Мария, — сейчас еще больнее уколет.
При виде людей в немецких мундирах мальчик зашелся криком.
— Иди сюда, обыскивать буду, — позвал Марию полицай.
Черная послушно пошла к нему.
Генка вцепился обеими руками ей в волосы и кричал изо всех сил.
— Брось своего щенка, — разозлился полицейский, — и подойди ближе.
Осипова сделала еще несколько шагов. Генка вырывался из ее рук и бил ногами по ее шее. Мария почувствовала, как мина выскальзывает из его шаровар, еще немного — и она упадет.
На крик ребенка подошел второй полицай, видимо старший.
— Что здесь происходит? — спросил он. Посмотрел на женщину, с трудом удерживающую плачущего мальчишку, и неожиданно сказал:
— Давай сюда, что несешь.
Мария безропотно протянула корзинку, полицейский поковырялся в ней и вернул.
— Проходи!..
Мария быстро прошла мост, сняла ребенка со своих плеч и положила мину под тряпье в корзинку. Как она дошла до дома, она не помнила. Наверное, не она вела Генку, а он ее… Поднялась к себе на второй этаж и замертво повалилась в чем была на постель. Несколько часов она не могла сказать ни слова. Вечером пришел человек с завода и унес мину. Задание было выполнено. Мария ничего не рассказала Лиде, но та поняла, что было трудно. Когда на другой день Мария собралась идти, Лида сказала ей вслед:
— Всегда будешь брать Генку, когда надо, так и знай!..
Мария ничего не смогла ей ответить: горький комок застрял в горле.
Хотя Черная старалась быть предельно осторожной, все-таки ее квартира попала на заметку. Трудно сказать, почему так произошло: вероятнее всего, постарался кто-то из соседей.
Однажды поздно вечером, когда Мария шла домой, ее встретил малознакомый человек. Он явно ждал ее, хотя делал вид, как будто он что-то исправляет в своем велосипеде.
— Немедленно уберите из города дочку. Сегодня же и сами уходите. Если вас не найдут, то ее возьмут заложницей…
Он поставил ногу на педаль велосипеда, оттолкнулся от земли и уехал. Мария сразу поверила ему, хотя с трудом могла вспомнить его имя — Володя. «Володя-водопроводчик»!
Уже наступила ночь, а ночью отправлять девочку она не могла. Тамара спала, а Мария так и не сомкнула глаз до рассвета. Она нашла немного овсяной муки и испекла из нее лепешку — больше в доме ничего не было. Рано утром она разбудила дочку, отдала ей лепешку и пачку сахарина — все свое богатство.
— Сейчас ты пойдешь на завод «Октябрь» к тете и там останешься. В город ни в коем случае не возвращайся, я тебя сама найду или кого-нибудь пришлю, когда будет можно. И никому не говори, куда ты идешь.
Тамара, уже привыкшая ничего не спрашивать и только выполнять поручения, повиновалась. Мария окинула взглядом дочь: ей трудно было удержаться от слез — маленькая, худенькая, с тонкими косичками, в поношенном платье, один ботинок порван, на лице только и есть что глаза, да и го не детские, а глаза человека взрослого, повидавшего многое. Ей бы бегать с подружками в школу и в кино, а не идти одной за сто тридцать километров через весь этот ад. Мария нашла в себе силы улыбнуться, расцеловать дочь и тихо, чтобы никто не заметил, вывести ее на лестницу. Потом Мария бросилась к окну и стояла до тех пор, пока маленькая детская фигурка не скрылась из виду. О том, что Тома добралась до места благополучно, Мария узнала только через несколько недель…
Почти сразу за девочкой ушла и Мария. Но прежде она разбудила Лиду и сказала, что уходит и придет теперь неизвестно когда.
— Всем говори, что я уехала, кажется, в Слуцк и что ты больше ничего не знаешь, мы с тобой в ссоре, — предупредила она соседку. — А я к тебе людей буду присылать, когда надо. Тот, кто будет у тебя спрашивать: «Не продаются ли кожаные подметки?», а потом: «Нашла ли Маруся Юрика?» — это значит — мой человек.
Так и договорились. Только Мария вышла и пошла не переулком, а огородами, как к дому подъехала машина с гестаповцами. Они опоздали на несколько минут, но этого было достаточно, чтобы Черная смогла скрыться.
Каждую ночь Мария ночевала в новом месте: в общежитии на Заславской, или у Стефановичей, или еще у кого-нибудь. Приходилось ей ночевать и в чужих и в «ничейных» сараях, укрываясь своим старым, видавшим виды пальто. Но несмотря на все трудности Осипова продолжала руководить своей группой и выполнять сложные задания.
Обстановка в городе усложнилась: фашисты стали вводить еще более строгие порядки, например, теперь обязаны были явиться на регистрацию цыгане (они тоже по плану гитлеровцев должны были быть уничтожены). Пришлось перейти на нелегальное положение и Рафе Бромбергу — его паспорт, где четко стояла национальность «цыган», больше не был защитой. Вместе с Марией Рафа прятался и у Николая Дрозда и в других местах. Уйти из города Рафа мог только после того, как выполнит важное задание — сделает карту города с нанесенными на нее вражескими объектами.
Задание было очень ответственным и сложным: план города с разведданными с нетерпением ждали в партизанском отряде капитана Никитина, откуда он должен был быть переправлен на Большую землю. Рафаэль позвал братьев Сенько и разъяснил им задание.
— Надо, ребята, сделать все, что можно и что нельзя. Очень это важно, — так закончил он свой инструктаж.
Возражений не последовало — надо, значит надо. Решили действовать планомерно: у Рафаэля была карта-путеводитель города, изданная еще до войны. Разбили карту на квадраты, и каждому члену группы был поручен определенный участок. Потом все данные Бромберг должен был свести на эту карту. Братья Сенько ушли, чтобы сообщить задание своим помощникам, а Рафаэль с товарищами занялся своим участком.
На сбор сведений ушло несколько дней. Зато картина получилась ясная: на плане четко обозначалось расположение воинских частей, батарей, складов, важных военных объектов, несколько позже этот план был передан на Большую землю, и советские летчики знали, куда бросать свой смертоносный груз.
Теперь Рафаэль мог готовиться к уходу в партизанский отряд: он еще раз встретился с товарищами, выполняющими его задания, сказал им, с кем они дальше будут держать связь и от кого получать дальнейшие распоряжения (для связи с отрядом вместо него остались братья Сенько). Запомнил и, кроме того, записал на крохотном клочке папиросной бумаги последнее донесение и поп