— Мария Борисовна, я знал, что вы ответите именно так, — остановил ее Кеймах. — Другого ответа от вас я и не ожидал… Но подумайте еще раз. А сейчас, прошу вас, идите спать, утро вечера мудренее. Завтра все решим.
На следующее утро они обсудили план действий. Марии Борисовне было подсказано, на кого следует ориентироваться в этом деле. Долго обсуждали кандидатуры — ведь эту диверсию мог совершить только тот, кто имеет доступ в резиденцию палача или по своим служебным обязанностям связан с самим гаулейтером или его прислугой.
Были рекомендованы те люди, к которым надо было найти пути: Ирина Прилежаева, дочь профессора, переводчица в канцелярии Вильгельма Кубе, Елена Мазаник, работавшая горничной у гаулейтера, и директор кинотеатра Николай Похлебаев.
Мы просили Осипову не привлекать к этой операции много людей. Наказали Марии Борисовне быть предельно осторожной, никогда не брать с собой в Минск литературу, издаваемую партизанами, и также выносить из Минска для доставки партизанам что-либо ее компрометирующее. Специально разрешили приносить в партизанскую зону газеты и журналы, издававшиеся оккупационными властями, что должно было послужить маскировкой для Осиповой при выходе ее из города. Условились, что о ходе работы Мария Борисовна будет лично докладывать только капитану Кеймаху и больше никому, а через связных будет передавать условные сообщения: «Дела идут неплохо», что означало: «Подготовка идет успешно», или: «Чувствую себя нездоровой», что означало: «Мало успехов в работе».
Как-то в начале сентября 1943 года Мария Борисовна явилась в партизанский лагерь Димы и с волнением доложила, что найдены пути к уничтожению фон Кубе. Она попросила, чтобы ей дали маломагнитные мины для диверсии. Отдохнув немного в лагере и получив две маломагнитки, Осипова отправилась в Минск, благополучно добралась до города и передала мины Елене Мазаник.
В ночь с 21 на 22 сентября 1943 года приговор народа был свершен: фашистский палач, ставленник Гитлера в оккупированной Белоруссии Вильгельм фон Кубе был уничтожен.
Подполье, партизанская борьба, разведка и диверсии. Нелегкой была военная дорога. Этот путь могли выдержать только советские люди, руководимые славной ленинской партией, солдаты которой стояли в первой шеренге.
Секретарь подпольного Логойского райкома партии,
комиссар Первой антифашистской партизанской бригады
Герой Советского Союза ИВАН ТИМЧУК
Минск, август 1971 года
Глава 1
Мария торопилась. Мыльная пена летела на землю пышными белыми хлопьями, а брызги оставляли темные пятна на блеклом ситцевом халатике. Одна за другой шлепались в старенькую детскую ванночку выстиранные вещи. К влажному лбу молодой женщины то и дело прилипали надоедливые тополиные пушинки, щекотали ноздри. Мария с досадой провела мокрой Ладонью по лицу, поправила растрепавшиеся волосы.
«Неужели опоздаю? — думала она, с силой выкручивая белье. — Получится нехорошо: всех предупреждала, а сама явлюсь последней. Не вовремя, наверное, я затеяла эту стирку. Хотя, пожалуй, правильно. Когда вернусь, все высохнет, а вечером поглажу и Томе чемодан соберу».
Еще быстрее замелькали ловкие руки, и пахнущее свежестью, выполосканное белье доверху наполнило таз.
«Ну вот и все, — облегченно вздохнула Мария. — Теперь наверняка не опоздаю».
Она ловко подняла свою ношу и направилась в глубь двора, подальше от тополей, туда, где на столбах были натянуты веревки. Яркое солнце плавилось на металлических боках ванночки, пекло блестящие черные волосы Марии и заставляло ее жмуриться. Да, сегодня погода была как по заказу: ясная, теплая, солнечная, с небольшим ласковым ветерком — лучше для праздника и не придумаешь. А нынешний день, 22 июня 1941 года, для жителей Минска был не рядовым воскресным днем, а особым. В 12 часов дня должно было состояться торжественное открытие озера. Именно открытие, потому что раньше такого места, где можно было бы купаться, кататься на лодке, загорать, лежа на берегу, и гулять среди зелени у минчан не было. Идею вырыть озеро среди парка подал комсомол. Хорошую мысль одобрили, и было вынесено решение: каждый житель города Минска должен был вырыть несколько кубометров земли. Не один месяц в свое свободное время люди копали котлован для будущего озера. Рыли все, и старые и молодые, кто сколько мог, и дело двигалось успешно. Когда котлован был готов, на помощь пришли специалисты, и вскоре в парке появилось новое, светлое и глубокое озеро. Открытие его было всеобщим праздником, всем не терпелось взглянуть на дело рук своих.
Вместе с другими рыла котлован и Мария. Она возглавляла бригады студентов и преподавателей своего института.
Бригада подобралась дружная, и была в этом заслуга Марии. Не случайно несколько лет подряд ее выбирали секретарем партийной организации Юридического института, и сейчас, хотя ее освободили от этой важной и хлопотливой работы, чтобы дать возможность как следует подготовиться в аспирантуру, все равно по старой памяти прислушиваются и тянутся к ней люди: поговорить по душам, посоветоваться. Вот и вчера она всем напоминала, что праздник начнется ровно в двенадцать, и просила быть в институте вовремя, чтобы потом всем вместе идти на озеро.
Думая о своем, Мария привычными жестами стала развешивать белье, прикрепляя его к веревке деревянными защепками. Как пестрые флажки, забились, затрепетали на ветру разноцветные детские вещички.
— Горе! Горе какое! — пронзительный крик разорвал тишину, заставил Марию вздрогнуть. Из окна барака по пояс высунулась соседка Лида. Лицо ее неестественно побледнело, а в широко раскрытых глазах застыл ужас.
— Горе! Война, началась война! — Крик звенел в ушах…
У Марии выпало из рук белье. Машинально она нагнулась, подняла выпачканную в пыли белую кофточку и повесила ее на веревку.
— Маруся, ты слышишь, война! — продолжала кричать соседка.
Не понимая, что она делает, Мария кинулась на середину двора, где на столбе висел громкоговоритель. Со всех сторон сюда бежали люди.
Только первые слова из обращения Молотова дошли до сознания Марии, дальше она все воспринимала как сквозь сон.
— Брест горит, Барановичи горят, — доносились до нее отдельные фразы.
Смысл их был настолько нереален, что в них нельзя было поверить. Ее ум привычно воспринимал слова «Брест», «Барановичи», «гореть». Они были знакомы и привычны, но сочетание их никак не хотело проникать в сознание.
«Война! Война с Германией! Нет, этого не может быть. Я, наверное, что-то не так понимаю», — билась неотвязная мысль.
Мария оглянулась по сторонам. Как все сразу изменилось, даже трудно узнать людей. Женщины плачут, лица мужчин непривычно суровы. И белье на веревке, и тень от дома, и чириканье воробьев на тополе — все это заставляло сжиматься сердце, все приобрело необыкновенную четкость и значимость.
Горячие слезы побежали по щекам Марии.
— Не смей плакать, ты же коммунистка! — вдруг закричал на нее Жора, муж ее соседки. — Мы их сразу разобьем.
Мария попыталась улыбнуться, но не смогла. Почему он напомнил ей, что она коммунистка, подумалось ей, ведь раньше Жора никогда так не говорил. И тут же поняла, что с этой минуты слово «коммунист» приобретало в сознании людей новый смысл.
— Сидите дома и никуда не смейте уходить, — сказал сосед, — а я пойду в военкомат, все узнаю. Ждите меня.
Он ушел, ушли и другие мужчины, плачущие женщины остались во дворе.
«Но я-то ждать не могу, — сообразила Мария. — Надо бежать в институт. Там товарищи, там друзья, надо же решить всем вместе, что делать».
— Лида, родная! Ты никуда не уходи, — попросила она соседку, — а я побегу в институт, узнаю, что там, а потом домой вернусь. Если вдруг Тома приедет или Юру привезут, ты их встреть, пусть пока у тебя посидят, а я скоро буду.
Мария выскочила на улицу и только тут вспомнила, что она в старом халатике и в тапочках на босу ногу. Вернулась, быстро накинула платье и побежала в институт.
В институтском дворе толпились люди. Никто толком не знал, что надо делать, — трудно было поверить в страшную весть.
Ректор взял слово.
— Товарищи, — негромко объявил он, — положение сложное. Договоримся так: сейчас все расходимся по домам, а к вечеру собираемся вновь в институте.
Вот пока все…
Двор быстро опустел, но в кабинете ректора собрались несколько преподавателей и студентов — членов партбюро.
— В институт придет тот, кто сможет, — начал разговор ректор. — Сейчас нельзя сказать, что будем делать дальше, ясно одно: сложа руки сидеть не придется. Поэтому, товарищи, тратить время не стоит, делать выводы придется позже. Расходитесь. А тебе, Мария, — обратился он к Осиповой, — вообще не обязательно приходить: у тебя ведь двое ребят. Смотри сама, как получится.
Мария медленно побрела домой. Ее тихая улица, деревянные дома, похожие друг на друга, и двухэтажный домик, в котором она жила, затененный высокими тополями, казались ей сейчас совсем другими. Вроде бы ничто не изменилось вокруг, все оставалось на месте, но все стало иным. Мария не смогла сразу сообразить, что же все-таки произошло. Она еще и еще раз оглядывалась и вдруг поняла: улица, всегда такая многолюдная в воскресенье, теперь была пуста, даже не было детей, которые вечно путались под ногами и мешали прохожим. Стояла непривычная и пугающая тишина.
Дома Марию ждала заплаканная соседка.
— Жора еще не вернулся. Твоих ребят тоже нет. Что же это теперь будет, Марусенька? — Женщина растерянно посмотрела на Марию и снова заплакала.
— Не плачь. Подожди, все выяснится, — пыталась утешить ее Мария. — Не может быть, чтобы не разобрались. Скажут, что надо делать, и Жора скоро придет.
Лида затихла и только время от времени вопросительно поглядывала на Марию. Та молча гладила белье, складывая его в аккуратную стопочку.
Наступил вечер, и Мария снова пошла в институт. Около здания института, как и днем, толпились люди. Многие из них, видимо, так и не успели переодеться, и белые праздничные рубашки мужчин были далеко видны в уже сгущавшихся сумерках. Мария огляделась по сторонам: пришли не только те, кто был утром, явились и другие — в основном все студенты.