Ночью партизаны заглянули к леснику. Через Либушу они узнали, что немцы пригнали в Пршибрам эшелоны с оружием, которые должны отправиться в Прагу.
— Либуша, а вы можете показать по карте, где это? — спросил капитан девушку и развернул карту.
— Пршибрам я знаю хорошо. Эшелоны стоят тут, — отметила она ногтем — Нужно что-нибудь?.. — Девушка покраснела и умолкла.
Олег восхищенно смотрел в ее серые, умные глаза. А капитан уже продумывал план диверсии, жалея, что нельзя взять с собой Баранова, — ведь с ним можно было бы захватить хоть часть оружия. Но Баранов был в глубокой разведке.
Партизаны поблагодарили за новости, за гостеприимство и поспешили к выходу. Уже возле самой калитки капитан почувствовал прикосновение чьих-то теплых тонких пальцев к своей руке. Это была Квета. Олешинский на миг остановился. От неожиданности не разобрал, что шепнули ее уста, но на прощание благодарно пожал девушке руку.
Темный шатер ночного неба уже зарозовел рассветом. Нужно торопиться, пока не рассвело.
В лагере их ждали.
— Где «мыло»? — сразу спросил капитан Володарева, который теперь был за комиссара.
Манченко молча подал Олешинскому несколько брусков взрывчатки. Себе он тоже взял немного и сложил в мешок вместе с партизанскими листовками. Еще несколько минут — и трое: капитан, Олег и Манченко исчезли в направлении Пршибрамской железной дороги.
Шли молча. Спустились лесом с высотки и очутились перед товарной станцией. Кругом — нагруженные составы, готовые к отправлению на Прагу. Издалека слышно сонливое пыхтение паровоза. Отправка эшелонов, видно, затянулась.
Быстрее, быстрее… Позади уже широкая балка, ров — и вот насыпь… Руки неслышно разгребают щебень. Что-то зашуршало. Тело само припадает к земле. Тихо. Наверное, это неосторожность Михаила. Снова заработали руки. В случае опасности Олег даст знак и прикроет отход. Еще усилие. Скорее бы конец. Капитан осторожно нагребает щебень. Руки у него дрожат. «Отвык», — мелькнуло в голове, и почему-то вспомнилась та последняя ночь в концлагере под Коростышевом, когда они вместо с другом Иваном Иваненко в 1942 году выгребали горстями землю… В лицо ударил свежий воздух. А еще позже они ползли, припадая к земле, и бежали. По ним стреляли, неистово лаяли собаки…
— Вот и все.
Капитан легко спустился с насыпи и уже только в балке догнал Манченко.
— Порядок, — шепнул тот, и вскоре силуэты партизан растаяли в полосе темного леса.
В это утро Ружена, полнолицая низенькая женщина с сильными натруженными руками и приветливым взглядом, принялась хозяйничать у печи раньше, чем обычно. Нужно накормить сыновей, проводить их в Пршибрам на работу и дважды испечь хлеб. Ее небольшая пекарня снабжает хлебом все село. Не зря Ружену шутливо называют кормилицей Буковой. А заказов на сегодня, как никогда, много.
Рано поднялись и хлопцы:
— Мама, ты слышала взрывы ночью?
— Кто ж их не слышал, — ответила Ружена, — гремело на весь округ, а горит еще и до сих пор. Где-то в Пршибраме.
— Я сегодня пойду раньше, — говорит ей сын Индра. — У меня небольшое дело.
Внимательным материнским глазом Ружена увидела, что он чем-то взволнован, однако расспрашивать не стала — она никогда не вмешивалась в дела своих сыновей. Знала: будет нужно, они сами расскажут, посоветуются с ней.
Она зашла в спальню посмотреть на часы, а Индра тем временем взял сверток, вскочил на велосипед и исчез за забором. «Какие-то свои мужские дела завелись», — не без гордости подумала мать и хотела уже заняться тестом, когда увидела Итку Пацткову — высокую, стройную красавицу, которая как раз входила в хату. Эта чернявая девушка давно нравилась Ружене, и она мечтала, чтобы кто-нибудь из сыновей привел ее в дом невесткой. Итка по субботам всегда берет две хлебины, и Ружена с утра выбрала самые выпеченные, завернула в чистый белый рушник и положила в большую кастрюлю.
— Слышали взрывы этой ночью? — спросила Итка.
— Слышала, — ответила, приветливо поздоровавшись, Матисова.
— Говорят, взорвали какие-то эшелоны в Пршибраме.
— Война… — только и сказала Ружена и пошла на кухню за хлебом. Быстренько подняла крышку кастрюли и остолбенела: вместо двух лежала только одна хлебина, не было и рушника. Что за наваждение? Она же сама положила их.
Ружена вынесла Итке две хлебины и ласково, как всегда, распрощалась. А на душе было неспокойно.
В присутствии другого гостя Ружена не решилась бы спросить у сыновей об исчезновении хлебины и рушника. Может, после такой тревожной ночи она сама напутала и положила в кастрюлю одну буханку… А рушник найдется — не хлеб же, не съедят. Но с другом мужа, часовщиком Гонзою, она своими сомнениями поделилась. Тот помолчал, будто хотел припомнить что-то, и посоветовал подождать. «Во всяком случае, ничего страшного в этом пока еще нет», — сказал он рассудительно.
Вечером за столом все молчали. Сыновья за день устали и не очень охотно делились новостями. Индра, глубоко вздохнув, быстро съел несколько кнедликов и встал:
— Мама, я на минутку к Станиславу.
С Станиславом Гоудковым он дружил.
Ружена внимательно посмотрела на него, но не возразила. Спать не ложилась долго. Гонза не мог наговориться с другом. А Ружена ждала сына. Может, он что ей и скажет. Но тот, как пришел, сразу же лег спать. Легла и Ружена.
За окном барабанил частый дождь. Ружена временами не отличала ударов тяжелых капель от тиканья маятника. Сквозь дремоту она с трудом разобрала, что кто-то стучит в дверь. Онемела рука не в силах сдвинуть одеяло, чтобы разбудить мужа.
В спальню заглянул встревоженный Индра.
— Я открою, — шепчет он матери.
«Эта молодежь ничего не боится, — думает мать. — Бог знает, кто там за дверью среди ночи, а он — открывать». Она торопливо натягивает платье. Отец встал возле двери, прислушивается. Снова повторился тот же самый осторожный стук.
— Это не немцы, — хриплым голосом зашептал Зденек. — Те бы уже давно прикладами дверь высадили. Открывай.
Порог переступил человек в мокром плаще.
— Прошу извинить, — говорит он на чешском языке. — Но я не один. Со мной товарищи. Нас послал сюда лесник Милан. Мы из Советского Союза.
На какой-то миг установилась немая тишина. И снова Ружена явственно услышала тиканье маятника. Ее муж тяжело дышит. Она взглянула на него и только сейчас сообразила, почему не спится мужу, почему Гонза положил верхнюю одежду не в шкаф, а рядом с кроватью.
— Пусть заходят все, — приглашает муж.
Олег позвал товарищей.
— Много вас? — скорее от волнения, чем из любопытства, спросила Ружена.
— Много, мать, как деревьев в лесу! — ответил капитан мягко.
Когда Олег перевел эти слова, Ружена подошла к капитану и внимательно посмотрела на него: правда ли он ровесник сыну или по русским обычаям старую женщину называют матерью?..
В этот момент в дверях появился Гонза.
— Это мой давний приятель, часовщик, — хрипло, с заметным волнением прошептал Матисов, — свой человек…
— Простите, кто у вас старший? — спросил Гонза у Олега.
Капитан вышел вперед. Старый мастер приблизился к нему и сказал шепотом на ухо:
— Я из Центра. Пароль — «Прага». Я из Центра, товарищ. — И крепко пожал капитану руку.
— Хлопцы! — забыв обо всем, вскричал Олешинский. — Связь! Есть связь!.. Знакомьтесь: товарищ Гонза Фиала из Центра.
МЕРДЕР СПЕШИТ В АД
Вацлав Баумгартл пришел в себя только в пльзенской тюремной больнице. К счастью, пуля застряла в мышцах. Ее вынули, и теперь он медленно выздоравливал. Однако гестаповцам не терпелось. Заключенного допрашивал гауптман Мердер.
— Фамилия? — держа перед собой паспорт, начал он на высоких нотах.
— Там написано… Гоудков…
— Плохая фальшивка. Вот результат экспертизы… Фамилия? Коммунист? Явки, пароли? Кто послал? — одним выдохом выпаливает гестаповец.
«Скрывать нечего, — проносится в голове Баумгартла. — Все равно смерть. Фамилию, явки и прочее ему знать незачем… А что коммунист…»
— Коммунист…
— О, признание делает тебе честь!
— Молокосос, — вдруг срывается комиссар и кричит неожиданно по-немецки: — Ты мне не «тыкай»! Я бы тебе в отцы годился, если бы ты не был собакой…
Мердер, который привык все брать криком, от неожиданности заикается и переходит на «вы».
— Вы… вы… Не… немец?
— Нет, я только люблю ругаться на немецком языке. И вот еще, гауптман, мне не очень приятно разговаривать с вами. Поэтому предлагаю отпустить меня, а я гарантирую вам некоторое облегчение со стороны судей после войны. Она подходит к концу. Наша победа вот-вот наступит. Поэтому подумайте, гауптман. Я же вам больше ничего не скажу. Можете звать палачей…
— Ты у меня заговоришь, сучий сын! — снова закипает Мердер. — До твоей победы еще очень далеко. Ты доберешься до ада скорее, чем придут твои большевики. Фюрер пустит в ход секретное оружие, и всем вам капут. Ты видишь, как безнадежны твои дела, — я даже выдаю тебе военную тайну. В последний раз спрашиваю: будешь говорить?..
— Нет!
— Ганс, Гельмут! — кричит Мердер.
Входят двое.
— Возьмите этого старикана на испытательный срок.
Пытки продолжались почти трое суток с небольшими перерывами. Лишь на четвертую ночь бездыханное тело Баумгартла бросили на койку. К нему постепенно возвращалось сознание. Он засыпал тревожным, прерывистым сном. Будто из соседней комнаты, доносятся голоса: «Генерал приказал отправить этого красного в Прагу. Между пятью и семью часами за ним придет машина. Наша миссия окончена. Пусть попробуют из него что-нибудь вытянуть эти пражские хвальбуши…»
В половине шестого прибыл какой-то майор в сопровождении солдат. Баумгартл слышит почти весь их разговор.
— По приказу генерала машина прибыла, — козыряет майор и дает полковнику какую-то бумажку.
— Хорошо, берите его. Я сейчас позвоню генералу, что передал заключенного вам, майор, майор…
— Штурмбанфюрер Вунд, — подсказывает тот. — В препроводительной написано. Только, извините, майор, генерал приказал вам лично привезти вот этого…