Ты играешь со зрителем, как истощенная больная кошка с миллионом крепких мышей. Но ты кошка. И они ведутся.
А он крысиный лев, выведенный на потеху публике… А публика ждет нокаута. Это тебе не теннис и не водное поло… Публика обязательно хочет крови. И рефери в белом, чтобы кровь на рубашке была виднее…
Гладиаторы, те хоть были рабами.
«…я каким–то чутьем треугольным
забиваю спасительный клин
в серебристое воспоминанье,
чтобы сердца последнее знанье
не опошлить концовкой счастливой.
День недолог, а путь мой так длин…»
Что, опять не нравится?
Прости.
Лена
— С кем ты разговариваешь?
Лежим в обнимку под шелковыми простынями.
— Ни с кем. С тобой.
— Мне кажется, что ты будто по телефону разговариваешь… Молча.
— Так не бывает.
— Вот и я говорю… Ленка, я тебе все про себя рассказал… Ты все знаешь.
Смеюсь.
— А ты… так и не скажешь мне?
— О чем?
— Об этом.
— Ты даешь… Как я догадаюсь, о чем, если ты не говоришь?
Мрачнеет.
«Я хуже, чем ты говоришь.
Но есть молчаливая тайна:
Ты пламенем синим горишь,
Когда меня видишь случайно.
Я хуже, чем ты говоришь…»
— Должна быть в женщине какая–то загадка, — сообщаю доверительно. — Должна быть тайна в ней какая–то. Помнишь такой фильм?
— Нет, — говорит он серьезно. — Но если ты не скажешь… Я догадаюсь.
Елена
Рисую меловой круг на паркете. Мел ломается. Рассыпается крошкой.
По темной комнате ходят тени.
Машина проехала — прошарили фары по потолку.
Кому мне молиться, чтобы меня не нашли?
Я не переживу, если меня вытащат. Чешуя моя высохнет, а глаза, не знавшие света, ослепнут. Кому мне молиться?
«Положи этот камень на место,
В золотистую воду,
В ил, дремучий и вязкий, как тесто
Отпусти на свободу!»
— Отпусти на свободу, — шепчу одними губами.
Я проклята. Я была проклята в тот момент, когда добровольно отказалась быть собой; что поделать, я слабая. Не всем же выходить на ринг…
Он кажется своим, и в этом вся беда. Если бы он был чужим — никогда не заметил бы моего круга… Прошел бы мимо, не глядя, и все было бы хорошо…
«Отпусти этот камень на волю,
Пусть живет как захочет,
Пусть плывет он по синему морю,
Ночью в бурю грохочет»…
Лена
Он придвигается близко. Очень близко. Трогает губами мой нос:
— Если выбросит вал шестикратный
Этот камень на сушу,
Положи этот камень обратно
И спаси его душу…
— Витя, что ты говоришь?!
Улыбается:
— Положи за волнистым порогом
Среди рыб с плавниками.
Будешь богом, светящимся богом,
Хоть для этого камня.
Молчу. Не знаю, что сказать.
— Ленка, — говорит он мне в самое ухо. — Бросай свои «Щели». Оставайся со мной. Возвращайся ко мне.
— Откуда?
Он прикрывает глаза:
«Откуда ни возьмись как резкий взмах. Божественная высь в твоих словах как отповедь, верней, как зов: «за мной!“ над нежностью моей, моей, земной. Куда же мне? На звук! За речь. За взгляд. За жизнь. За пальцы рук. За рай. За ад…»
Не могу сопротивляться.
«Звучи же! Меж ветвей, в глуши, в лесу, здесь, в памяти твоей, в любви, внизу постичь на самом дне! не по плечу: нисходишь ли ко мне, иль я лечу»…
Боксеры не умеют так смотреть.
Елена
Я на крыше. Город подо мной.
Жестяной козырек мокрый. Льет дождь.
Он не достанет меня. Нет. Здесь граница моего мелового круга.
Вокруг огни, как будто наступает вражеская армия. Мой город, родной и привычный, ощетинился фарами и осаждает мою бетонную башню под жестяным козырьком.
Меня не достанут.
Еще один его шаг навстречу, и я шагну тоже.
Лена
— С какой это стати, — говорю холодно, — я должна бросать работу? Я ведь не предлагаю тебе бросить бокс, правда? У тебя есть профессия, ты добился кое–каких результатов… Ну и я добилась, между прочим. Я профессионал. И не говори мне больше, пожалуйста, таких глупостей.
— Ты человек, — он терпеливо улыбается. — Ты вовсе не собственность этого своего… рейтинга. И никто тебя не просит бросать работу…
Выскальзываю из–под простыни. Иду одеваться.
— Лена? — спрашивает он удивленно.
Лихорадочно разыскиваю телефонную трубку.
Елена
В пустой квартире надрывается телефон.
«Здравствуйте. Вы набрали номер… и слушаете автоответчик. Оставьте ваше сообщение после длинного гудка»…
С оконных стекол лохмотьями свисают пленочки витражей. Паркет в меловых кругах, в центре одного из них лежит раздавленный тюбик помады.
Лена
— …Витя, мне не нравится, что ты лезешь в мои дела.
— Послушай… А почему ты так со мной разговариваешь?
— Тебе не нравится тоже? Вот и славненько, мы обменялись взаимными претензиями.
— Лена…
— …Тебя не устраивает мой тон, меня не устраивает твое покровительство. Я в нем не нуждаюсь. Моя жизнь — это моя жизнь.
— А мне показалось… — говорит он глухо.
— Ты хочешь изменить меня. Хочешь, чтобы я, как тапочек, приняла форму твоей ноги. А этого не будет.
— То есть ты ничем, совершенно ничем не собираешься поступаться… ради…
— Ради чего? И с какой стати я должна поступаться?
— Что, совсем не для чего? — тихо спрашивает и потихоньку теряет румянец.
Усмехаюсь:
— Витя, ты взрослый мальчик… Когда отношения двух людей начинают их стеснять — жертвовать следует отношениями, а не друг другом.
— А что, наши отношения…
— По всей видимости, увяли помидоры, — развожу руками. — И это совершенно естественно. Дельфин и русалка, как ты понимаешь, ни в коем случае не пара.
— Это… ты? — спрашивает после паузы, потрясенно меня разглядывая.
Гордо выпячиваю грудь:
— Это я. Единственная и неповторимая.
* * *
Сидим в самолете. Смотрим в разные стороны. А вокруг взгляды, взгляды, удивленные, вопросительные и злорадные. Карамельно улыбается стюардесса…
Дымко заказывает коньяк. Впервые за все наше знакомство я вижу, как он пьет алкоголь.
Я беру апельсиновый сок.
Самолет заходит на посадку.
* * *
— Всему хорошему рано или поздно наступает… конец, — говорю я, лукаво улыбаясь в камеру. — Он подкрадывается, как правило, незаметно… Вы знаете, что обычно подкрадывается незаметно?
Публика в студии смеется. Она знает.
— Это может быть скука, рутина, ползучий быт, — продолжаю я. — Но нередко это некая черная тайна, вдруг выплывшая на свет…
За моей спиной со скрипом раскрывается дверца бутафорского шкафа, оттуда вываливается натуральный скелет. Зрители смеются.
— …Сегодня у нас в студии люди, лучше других знающие, что такое скелет в шкафу и чем опасны раскрытые тайны! — провозглашаю я. — Встречайте!
И под бравурную музыку мои хомячки занимают почетные места на квадратном, стилизованном под ринг подиуме.
* * *
Блондинка лет тридцати, полненькая, волоокая, рассказывает о любовнице своего мужа, и как она нашла в собственной ванной женский бритвенный станок, и демонстрирует улику публике.
Неожиданно из–за ширмы появляется любовница. Гневно опровергает версию жены: ее ноги не нуждаются в бритье! Раз в месяц она посещает косметический салон и делает полную депиляцию!
Муж смущенно улыбается.
После свары следует конкурс, приз победителю — два билета в Ниццу. Участницы — жена и любовница — должны на скорость побрить бутафорские ноги, специально для этой цели изготовленные из пластика и синтетической ворсистой ткани…
Выключаю монитор.
Он не выключается. В пульте села батарейка. Я жму и жму на кнопку; на экране мыло, пена, смех зала, поездку в Ниццу выигрывает любовница и зовет с собой мужа, муж колеблется, жена в истерике…
Поднимаюсь и просто выдергиваю из стены шнур.
Стук в дверь. Криэйтор Дима.
— Уйди.
— Леночка… Пару слов всего… Во–первых, шеф балдеет от последней программы. Во–вторых, тут намечается еще один партнер, немец, очень перспективный… В–третьих… Ты же меня подставила! Я тридцать баксов продул в тотализатор. Ты же обещала предупредить, когда вы с Дымко разосретесь!
Подумав, вытаскиваю из сумки три зеленых бумажки. Кладу перед ним на стол.
Елена
Лежу на диване. Смотрю в потолок.
«Никого со мною нет.
На стене висит портрет.
По слепым глазам старухи
Ходят мухи, мухи, мухи.
Хорошо ли, говорю,
Под стеклом в твоем раю?
По щеке сползает муха,
Отвечает мне старуха:
А тебе в твоем дому
Хорошо ли одному?»
Окна цветные. В комнате холод и полумрак, как в заколоченной церкви.
Лена
Просматриваю новости в Интернете.
Мелкий терракт на Ближнем Востоке.
Катастрофа пассажирского самолета.
Премьера нового мюзикла.
Дымко убыл в Австралию праздновать победу и купаться в коралловых рифах.
Скатертью дорога.
* * *
Пробка на много километров. Сигналы и бензиновая вонь. Ни вправо, ни влево. Серые лица за мутными стеклами. Ругань. По радио реклама гигиенических прокладок.
Бросаю машину. Спускаюсь в метро.
Здесь тоже толпы, но здесь они, по крайней мере, двигаются.
Останавливаюсь в самом начале перрона, перед тоннелем, возле огромного зеркала. Подходит поезд; вижу, что в вагон мне на этот раз не сесть.
Кабина машиниста оказывается прямо передо мной. Средних лет мужичок в форменном мундирчике улыбается и машет мне рукой.
Поначалу не понимаю, чего он хочет. Вижу приоткрытую дверь в кабину; решаюсь.
— Здравствуйте, — он, оказывается, меня узнал. — Я и не думал, что вы ездите в метро…
Усаживает меня на откидное сидение и прикрывает старым пальто — чтобы не заметно было с перрона.
Оглядываюсь. Теснота, рычаги и лампочки, за ветровым стеклом тоннель в желтом свете прожекторов.
Осторожно, двери закрываются.
Впервые в жизни еду в кабине поезда метро. И, наверное, в последний.