Особенно меня поражал один — с белой сиренью; Делла, сроду не видавшая этих цветов, изобразила их удивительно точно. На холмике, в котором с трудом можно было угадать место моей высадки (именно там в день моего приезда меня «отстрелили» с катера), цвели во множестве кусты белой сирени, и между ними, по плечи в белых соцветиях, стояла фигурка человека в скафандре — я узнал тан–Глостера.
Через несколько дней — я видел — Делла снова стояла перед этим холмом, сосредоточенно водила кистью по рисунку, и, когда я увидел распечатку, пульс мой участился — на нем была та же сирень, но отцветающая…
Сидя в кресле перед обогревателем и слушая беседы тина–Деллы с постоялкой, я спрашивал себя в полугрезе–полусне: а что, если там — в мире тина–Деллы — на холмике, где когда–то отпечатались мои подошвы, в самом деле растет белая сирень?
В эти минуты холод большого дома уже не так мучил меня. Возможно, мой организм притерпелся — а возможно, служебное устройство Нелли получило приказ увеличить энергозатраты. А возможно, и то и другое.
* * *
Однажды после обеда я спустился в гостиную, чтобы немного посмотреть на экран обогревателя, и застал там Деллу, говорившую сама с собой.
Я не решился войти.
Делла меня не видела. Она сидела в кресле, запрокинув голову, и, полуоткрыв губы, выводила одну последовательность звуков за другой.
Мороз продрал у меня по коже.
Мне показалось, что я падаю, проваливаюсь вглубь белой горящей воронки, и сквозь толщу этого света на меня глядят миллиарды глаз. Что я пролетаю под высокими белыми арками, что яркие лучи простреливают темноту над моей головой, и ужас, который я в тот момент испытал, мог сравниться только с захлестнувшим меня благоговением.
Опомнившись, я прошел через гостиную, остановился перед креслом, к котором сидела моя ученица, опустился перед ней на пол:
— Скажи, что ты… говоришь?
Она долго смотрела на меня, будто собираясь с мыслями.
— Т–ы, — сказала она, с трудом складывая губы, будто с трудом вспоминая, как работает язык. — Ни–ие. Пы–анимаеж.
* * *
— Что с вами, тан–Лоуренс? — спросил хозяин за ужином.
Его собственная, без сканера, способность считывать информацию значительно превосходила мое умение скрывать свои чувства. Через полчаса мы сидели в его кабинете; я смотрел в красный экран обогревателя, где металась, появляясь и исчезая, огненная бабочка.
— Что такое колбасные обрезки? — спросил я.
Тан–Глостер поднял бровь:
— Как?
— Колбасные обрезки.
— Идиома, — сказал он, подумав. — Устойчивое сочетание… Это тина–Делла брякнула, да?
Я смутился, подумав, что могу подвести мою ученицу излишней откровенностью с ее отчимом.
— Не беспокойтесь, — тан–Глостер хмыкнул. — Это просто забавный, совершенно невинный образ… И с чего вы взяли, что Делла не доверяет мне?
Иногда общение с ним было сущей мукой.
— Что вы, я только…
— Вы нервничаете. Не надо. Учите ее пользоваться функциями этюдника. И учитесь смотреть на мир… если сумеете.
* * *
— Вы разрешите мне взять это… рассмотреть повнимательнее?
На этот раз она использовала печать с дополнительным напылением — листы были тяжелые, будто слюдяные.
Она пропела — тонко, и, как мне показалось, насмешливо. Прижала язык к верхним зубам, будто собираясь что–то выговорить; передумала. Просто кивнула.
Поднявшись к себе, я взял плед и устроился с комфортом; прежде в моей комнате можно было жить только в постели, укрывшись с головой и на полную мощность включив одеяло. Теперь, когда в доме стало теплее, я обнаружил, что в моем распоряжении есть и стол, и кресло–качалка, и лампа–поплавок. Итак, я сел, повесив лампу над левым плечом, укрыл колени пледом и взялся рассматривать последние работы тина–Деллы.
Какой солнечный, какой теплый и светлый день. Какая безмятежная гладь воды; ручей…
Я прикрыл глаза. Солнце дробилось на поверхности воды. Блики прыгали по всей моей темной комнате. В отдалении пели птицы…
Робот–техник в который раз обнаружил неисправный фильтр и заверещал. Нелли так и не исполнило своего обещания и не отключило роботу аудиосигнал.
Я взял следующий рисунок. Иная техника — никаких деталей, смелая игра со светом и тенью, нарочито крупные мазки. По всей видимости, это то самое ущелье, на дне которого находится Медная Аллея. Синеватые тени в изумрудной траве… Два ряда молодых деревьев молодых деревьев — кажется, дубы… Или буки?
…Я заснул, уткнувшись лицом в тина–Деллины распечатки. Под пение воображаемых птиц.
* * *
— Нелли?
Служебное устройство повернуло голову.
Был поздний вечер. Нелли сидело в кухне за монитором; на экране сменяли друг друга настроечные таблицы.
— Что ты делаешь?
— Прохожу тест, — тускло отозвалось Нелли. — Профилактика мозговых расстройств.
— Скажи, пожалуйста… У тина–Деллы были учителя, кроме меня?
— Были, тан–Лоуренс.
Нелли замолчало.
— Ну?
— К сожалению, во время прохождения теста у меня сужено вербальное поле.
— Чему они учили тина–Деллу?
— Один — резьбе по камню. Одна — гимнастике.
— Почему они уехали?
— Они умерли, — сказало Нелли. — Простите, я должно продолжать. Мой день закончен. Тест.
* * *
— …Тан–Вуд, обучавший Деллу резьбе по камню, трагически погиб, сорвавшись со скалы. Но это случилось уже после того, как он принял решение прекратить занятия — ему показалось, что Делла уже приобрела все необходимые навыки и должна совершенствоваться самостоятельно… Тана–Джеми, преподавательница гимнастики, отправилась на долгую прогулку, не проверив на герметичность старый изношенный скафандр…
— …И это случилось после того, как она решила прекратить занятия с Деллой?!
— Дорогой тан–Лоуренс, — хозяин Медной Аллеи потянулся в кресле, как кот, — вашей жизни не угрожает ровно ничего… Если вы не будете пренебрегать простейшими правилами безопасности.
Робот–техник пробежался по потолку, повис вниз головой, демонстрируя тан–Глостеру мохнатое брюшко с мигающим красным символом: несбалансированный состав воздуха в помещении. Тан–Глостер потянулся за пультом:
— В самом деле душно, вы не находите?
— Почему он сам не даст команду на обновление?
— Все энергоемкие операции требуют подтверждения — моего или Нелли… Тан–Лоуренс, вы в самом деле думаете, что кто–то из нас — я или Делла — убили двух человек, ее учителей?
Я отвел глаза:
— Этюдник с обучающими функциями способен дать Делле никак не меньше, чем живой преподаватель…
— Я приглашаю к девочке учителей, — медленно сказал тан–Глостер, — потому что хочу, чтобы она научилась жить в человеческом обществе. Хочу, чтобы она обрела подругу, друга… Или влюбилась наконец. Это странно?
Он набрал комбинацию на пульте; из темноты потянуло сырым сквозняком.
— Простите меня, тан–Глостер, — тихо сказал я. — Не будет ли дерзостью с моей стороны спросить, как… при каких обстоятельствах погибла мать тина–Деллы?
* * *
Постоялка сидела на камне. Издали ее можно было принять за еще один камень, поменьше.
Постоялка сидела, подняв к зеленоватому небу все свои антеннки–волоски.
Поднималось солнце. По небу растекались белесые полосы местного рассвета; когда на серо–бежевую, испещренную следами почву упала бледная постоялкина тень, она запела.
Вернее, не так. Она заговорила. Может быть, в частотной речи был какой–то аналог стихам.
Я стоял в сотне шагов, не прячась. Возможно, постоялка в самом деле меня не видела. Не знаю, как у постояльцев со зрением; ветра в то утро почти не было, и внешние микрофоны моего скафандра позволяли мне слышать каждый звук. Каждый отзвук.
Господи! В какой тесной скорлупе я живу — оболваненный моими скудными пятью чувствами, гордый своим темным разумом, своей беспомощной интуицией!
Как я хочу понять то, о чем она пытается мне сказать. Как я хочу заглянуть за краешек моего близкого горизонта. Кажется — только немного вслушаться. Только чуть–чуть подтянуться, и прошьешь пелену своей ограниченности, как челнок прошивает толстый слой облаков…
Постоялка замолчала.
Мне сделалось страшно.
* * *
— Тина–Делла, — сказал я, возвращая ей рисунки. — Мне очень важно знать… где вы видели раньше то, что вы рисуете?
Она пожала плечами, как бы говоря: понятия не имею.
— Тина–Делла… а у вас никогда так не бывало: слушаешь вашу… няню, и хочется… куда–то идти, что–то… искать, что ли… с вами это не случалось?
Делла попыталась что–то сказать. Щелкнула пальцами. Пропела несколько нот; уставилась на меня, ожидая, что я пойму. Наконец, в легком раздражении написала от руки в углу картины: «Просто. Внутренний слой. Информация. Связи. Просто».
— Не понимаю, — сказал я.
Делла снова пожала плечами: мол, не удивительно.
— Тина–Делла, — сказал я тихо. — Я прошу вас… Я очень прошу вас рассказать мне о прежних ваших учителях. О резчике по камню и преподавательнице гимнастики. Вы их любили?
В глазах ее моментально возникла такая горечь, что я пожалел о своем вопросе.
Я хотел бы спросить ее, не могла ли постоялка быть причиной трагической гибели двух моих предшественников. Что, если одурманенные звуками частотной речи, они шли, как моряки на зов сирен — и падали со скал?
Я хотел спросить, любит ли она постоялку. И можно ли любить постояльцев. И кто они такие, черт возьми. И может ли постоялец нанести вред человеку. И может ли постоялец ревновать. И как сказалась гибель двух учителей на Деллиных с постоялкой отношениях…
Я хотел обо всем этом спросить. Но она смотрела на меня — ребенок, обиженный ребенок, вынянченный и выученный кожистым мешком с антеннками–усами.
И все вопросы остались при мне.
* * *
— Не очень–то приятно, — сказал тан–Глостер за ужином, — не очень–то весело, когда гость не верит хозяину. Правда?
Тина–Делла взглянула на него вопросительно.
— Я не хотел бы, — промямлил я, — при всех…