Повел плечами, покачался на носках. Все снаряжение сидит хорошо. Да, доспех слегка звенит нижним кольчужным полотном, но что здесь поделать. Несовременное для меня снаряжение, идеально не подгонишь. Главное удобно, насколько может быть вообще такой наряд. И защитить должно от стрелы и скользящего удара сабли. А это уже многое.
— В путь.
Прошел через коридор, вышел наружу. Махнул стоящим в ожидании пятерым всадникам. Взлетел в седло. Все же мой конь превосходил всех, которых я видел до этого. Даже трофейные татарские уступали ему. Цены немалой животина. С таким и в копейную атаку идти можно. Доспешным прямо в сшибку. Вынесет и вывезет.
— Ну что, люди служилые! Идем плоды своих деяний лихих собирать!
Малым отрядом двинулись на выезд из кремля. Я шел вместе со всеми, кратко выдавал инструкции. Чего ждать можно и зачем мы туда вообще едем. Люди изначально думали, что развлечение их ждет, лицами вмиг посуровели, закивали. Григорий уставился на меня с приличной долей уважения, спросил.
— Думаешь, до такого дойдет?
— Может, и нет, но лучше бы нам быть готовыми. За день мог враг подготовить недоброе. Время у него было.
— Понял, подле тебя буду, если что.
— Спасибо, сотоварищ.
Выехали в город. Двинулись к надвратной башне. Звуки колокола продолжались, гулкие, протяжные. Людей вокруг было прилично. Все переглядывались друг с другом, а как нас завидели, так сразу же шептаться стали. Многие пальцами показывали на меня.
Ясно, привлек внимание. Это отлично. Все пока по плану идет.
— Скажи, боярин. — Григорий двигался рядом. — А что за слово такое ты все время говоришь, товарищ?
Чудно, неужели здесь его не ведают и не знают? Почему только сейчас вопрос возник.
— Григорий, товарищ, это соратник, близкий человек. Что у вас здесь не в чести оно?
— Казаки так друг друга часто называют. Из одного куреня, ватаги, дружины. Или как оно там по-ихнему. Слышал такое. Мы как-то больше собратьями и друзьями зовем близких людей. Ты же московит, вроде, а не донец. Боярин.
— Привычка. — Я улыбнулся. — Учителя так учили.
Да, они самые. А именно: товарищи Ленин и Сталин. Да и многие другие. Со школьной скамьи вбили в голову советский подход, что есть товарищи. И что почти все мы люди советские — друг другу, те самые, товарищи и товарки. Но, если провинился, называть тебя сразу начинают в ведомствах всяких — гражданином. И это уже для тех, кто стоит на пороге удаления из культурного, принятого общества.
Но, до этих времен еще далеко. А вот из своей речи убрать такое обращение я никак не мог.
Выезжали на склон холма. С надвратной башни нам вслед смотрел грустный стрелец. Не довелось ему в потехе поучаствовать, негодовал. Но караульная служба отлагательств не терпит. Пост покидать нельзя.
За воротами на склоне людей было еще больше. Мы, так складывалось, почти замыкали процессию, движущихся к монастырю. Там у берега реки подле бань уже сформировалась приличная толпа. Тысяча человек, может, даже две. Мужчины, женщины, подростки. Даже дети присутствовали.
Я всмотрелся в территорию, на которой придется работать с массами.
Если смотреть от города, сверху, с холмов.
Справа церковь. Высокое здание, за которым можно спрятаться даже небольшому отряду, если нужно. На колокольню взобраться сложно. Все же людей много, не ночь на дворе, а только ранний вечер. Вряд ли незаметно кому-то удастся это проделать незаметно. Либо, проникнуть разбойничьим путем. Позиция отличная, но труднодоступная. Будь здесь привычный мне огнестрел, снайперская позиция приемлемая, но в реалиях семнадцатого века — сомнительно.
Вокруг церкви комплекс монастырских зданий. Небольшие, преимущественно хозяйственные. Высокие располагались чуть дальше. Ближе к воде и правее, за церковью, на южной части. С них обзор происходящего плохой, даже ужасный. Использовать их можно, для какого-то отвлечения внимания. К примеру, поджечь, чтобы народ смутить. Вряд ли больше.
Пойдут ли на столь экстремальные меры мои противники? От разбойников ждать можно всего. А народу панику внушить не так уж и сложно.
Проблем добавляло то, что никакого забора, огораживающего все эти строения, не было. Если кто-то захотел бы проникнуть, труда бы это не составило.
Что еще.
Слева слободка. Дома неказистые, одноэтажные, приземистые. Уходят дальше на север. Слишком далеко, слишком невысоко. Даже залезь на крышу, большего обзора не полится. Да и ближайшие уже заняты детворой. Сиди там взрослые мужики, выглядело бы это подозрительно.
Самое важное и опасное — бани.
Строения крепкие, высокие. Метров восемь. Часть крыши имеет малый скат. Взобраться туда — не так уж и сложно, имея время и нужную сноровку, а также снаряжение. Веревка и крюк кошка — этого хватит.
Из небольших окошек под крышей струится дым, поскольку заведения эти работают. Готовятся принимать людей вечером. Располагались четыре таких строения как раз между слободой и храмовым комплексом. Прямо за организованными кострищами, отделяя их от реки.
Отличное место для засады. Прямо шикарное.
Толпа как раз полукольцом окружала место сожжения с иной стороны. Да, получается, если кто-то решит напасть из бань — люди его увидят, но, во-первых, дым из отверстий под крышей. Топилось то все это по-черному. А второе — сделав дело на мнение людей и последствия, может быть и плевать лиходеям.
Эти строения нужно проверить.
— Расступись! — Громко прокричал я, ведя коня прямиком к сложенным кострищам.
Там несколько человек возились, стаскивали снопы, подкладывали бревнышки в и без того крупные навалы. Мест сожжения было организовано два. На одном по центру полулежала мертвая ведьма. На втором, что располагалось чуть ближе к слободе, двое переодетых чертями татарских трупов.
— Так, Григорий. — Я обратился к едущему рядом подьячему. — Бани на тебе и еще двух людях. То, о чем говорил. Обойти, проверить, смотрите в оба. Начнем, как вернетесь. Чуть что. Людей словить, не убивать по возможности.
Подьячий кивнул.
— И еще одного за церковью следить. Четвертого служилого себе возьму. За толпой наблюдать.
— Думаешь, будет? — Служилый человек выглядел напряженно.
— Да. Бани слишком хороши. За день можно было придумать что-то. Организовать. — Посмотрел на него серьезно. — Напоминаю. Если решишь, что чертовщина какая-то творится, не верь. Весь этот обман вскроем, за ним не высшие силы стоят, а люди из плоти и крови. Хитрые воры и убийцы.
— Понял я. Ты хоть скажи, а что может быть-то?
— Да откуда знаю я, Григорий, что в голову недобиткам этим придет. Сейчас кострища проверю. С ними проще все. Пороха насыпал, рвануло. Меди, если сыпнуть, в пыль натертой, то зеленым пламя будет отсвечивать. — Я спокойно смотрел на него, говорил негромко, ровно, без эмоций. — А еще — птиц в мешке можно, например, притащить. На крышу влезть и выпустить. Змей, опять же из мешка, в толпе пустить. Но с ними сложнее, весна, потеплело недавно.
— Откуда ты все знаешь это, боярин… — Он смотрел на меня, глаза круглые, как блюдца. Удивлен подьячий был сильно.
— Учителя хорошие были. Григорий, ухо востро держи.
— Сделаю, боярин.
Мы, конными протолкались к месту сожжения. От сложенных кострищ до первых стоящих в скоплении людей было где-то метров пятнадцать-двадцать. Народ ворчал, переговаривался, негодовал. Но пока что наблюдал больше с интересом, а не с ненавистью.
Руководил сам Серафим Филипьев, ему помогало пятеро.
— Какой план? — Спешился и обратился к нему. С места в карьер, без экивоков.
— Здав будь, боярин. — Он осенил меня крестным знамением. — Рад видеть тебя.
— И ты здрав будь, отец. План всего этого действа какой? — Повторил я вопрос уже более холодно.
— Прочтем молитвы, святой водой, окропим и запалим нечисть эту. — Был ответ.
— Колдовства не боишься? Вдруг оживет или чего иное случится. — Я пристально смотрел на него, ждал реакцию. Нужно было знать, насколько этот человек суеверен, и страшиться всякого непонятного и мистического.
— Да ты что, боярин. — Серафим перекрестился. Реакция меня устраивала. Священник может и боялся колдовства, но здесь чувствовал себя уверенно. — Мы на земле святой. Нашей, церковной. С нами бог, крест, вода святая. Пламя тварь эту сожрет.
Он посмотрел на меня, заговорил еще тише.
— Да и воняет она трупом уже. Издохла и ведьма, и эти, ряженые татары ее.
— Это хорошо, отец. Хорошо. — Тоже заговорил я тихо. — Только думаю, что люди лихие решат помешать нам в святом действии.
Он напрягся, в глазах появилось непонимание.
— Нападут, боярин? На толпу людскую, на нас, людей божьих?
— Нет. — Я склонился и прошептал ему свои мысли на тему. Про пламя, птиц и прочие догадки.
Про то, что могут стрелять начать, промолчал. Думал, что это последняя мера. Здесь только мне опасаться надо и людям моим.
— Эка хитро. Боярин. Понял тебя, умен ты, раз подозреваешь такое. Но если случиться, значит, и они, тати эти, ох как умны.
— Справимся. Скажи мне, кто костры складывал? Из толпы подходил к ним кто?
— Мы складывали, боярин. Люди мои, по моему поручению.
— Конкретно.
— Так это. — Он указал рукой на застывших у сложенных кострищ мужиков.
— Понял тебя. — Я повернулся к подьячему, обходящему толпу с внутренней стороны, смотрящему на людей пристально. — Григорий, сотоварищ мой, подойди.
Служилый человек повиновался. Вдвоем мы двинулись к первому кострищу.
— Смотри по сторонам и на людей Серафима. Кто топчется, нервничает, примечай. Как только рванет кто с места, хватайте с бойцами.
Подьячий кивнул, подозвал еще двоих, шепнул им указания.
Я сам присел, уставился между снопами. Принюхался. Провел пальцем.
— Серафим, маслом бы полить, чтобы горело лучше. Занялось быстро и спалило тварь быстрее.
— Так сухое же…
К священнику вопросов у меня не было. Масло в это время недешевое. Тратить его на сожжение трупов, если есть сухие дрова казалось какой-то слишком расточительной задачей.