Прорублена просека, ведущая к переправе, расчищена. Места для крупного лагеря сделаны. Из деревьев, сваленных в процессе работ, собрана где-то сотня с небольших плотов. Естественный брод, судя по всему, опасный, не очень-то и пригодный. Осенью здесь пройти еще как-то можно, по словам Филки, а вот сейчас по весне, воды в реке больше, течение сильнее. Опасно. Даже на лошадях так с наскока не прорвешься. Риск утонуть приличный. А если армия пойдет, так это потерь не миновать, а это ропот в рядах.
Поэтому вместо перехода врыты надолбы, насыпан грунт. Примерно половина реки таким образом укреплена, поднята. Где-то по середину бедра, где-то по колено даже, по пояс самое глубокое. Дальше бревен нет. Течение сильнее становится. Но там другое сооружение. Есть столбы крепкие для веревок. Скорее всего, что-то типа разводного моста или паромной переправы из плотов. Их вместе как-то связать планировали, чтобы не туда-сюда плавать, а переходить. Но пока всего этого не было. Русло реки не перекрывали полностью.
Я прикинул, что Филорет продрог до костей, тащить его, показывать слабые места переправы — подвергать здоровье человека бессмысленному риску. Утром все это можно сделать, без проблем. Ночью взорвать — пороха у нас не так уж много, да и что. Пойти в темноте разбери.
Да и не решил еще сам — надо ли рушить или… Иной план применить.
Время шло.
Чуть обсохнув, дождавшись возвращения бойцов со сменной одеждой, мы затушили костер. Двинулись в лагерь. Оттуда доносились звуки ударов по металлической посуде, не громкие, но вполне слышные окрест. Ванька подготовил все. Молодец он у меня.
Филка шел задумчивый и усталый. Надо его напоить горчим. Перед сном, если есть оно у Жука — водки дать или вина кружку горячую. Глядишь, не заболеет.
— Скажи мне, сотоварищ. — Обратился к нему. — Как мыслишь, быстро сломать, взорвать порохом все это можно?
— Так-то да. Думаю, если бочонков пять хорошенько дегтем покрыть, смолой обмазать, чтобы не промокли… И рвануть в воде, где места слабые есть… Надолбы вырвет. Песок насыпанный уходить будет. Но… Время. Если степняки придут через день, может не развалиться целиком.
Я молчал, шел рядом, слушал
— Плоты-то, просто. — Он шмыгнул носом. — Сжечь можно, не беда.
Все верно говорил, но нужно ли было все это ломать. Может заманить сюда татарское войско, хотя его малую часть и… взорвать к чертям собачьим их всех, а не насыпь? Выбор был тяжелым. Разрушить, казалось простой задачей, но нанести урон извечным врагам пограничья казалось тоже отличной затеей.
Мы поднялись, прошли мимо постов, вошли в лагерь. Здесь все понемногу изменилось. Народ выглядел еще более довольным. Нас приветствовали радостными криками.
— Слава воеводе!
— Ура!
У людей в руках виделись кушанья. Многие были внутри острога, там, на лавках и столах оказались выставлены соления, мясо вяленное, а также несколько крупных, только что из печи глиняных горшков.
По моим подсчетам час где-то может, полтора прошло с момента того, как Ванька активно включился в процесс готовки и результат поражал.
— Хозяин! — Закричал он, поджидая во дворе. — Соблаговолите!
Поднес мне кубок. Люди столпились, смотрели. От кубка не пахло алкоголем. Пригубил — медовый привкус с травами. Тепло стало расходиться по телу.
— Молодец, Ванька. — Дальше громко произнес. — Слава оружию русскому! Собратья!
— Слава воеводе! — Выкрикнула добрая сотня глоток.
Я заметил, что даже изможденные работяги кричали, хоть и не так сильно. К общей пище они не притрагивались, меня послушали. Им выдали какой-то отдельный глиняный кувшин и бочонок с напитком. На лицах их тоже стояла радость.
Не забыли про них, холопов, тоже уважили.
— Филке вина согрей, а то он по реке в ночи лазил. Как бы не заболел. — Распорядился я.
— Сделаю.
Я подошел к столу, наравне со всеми взял пищу. Старая традиция делить еду и воду, хлеб и соль с близкими товарищами, бойцами. За одним столом есть с теми, кому доверяешь. Для этих людей и для меня сейчас это важно. Нужно, чтобы видели они — я один из них, я дал им эту победу. Дальше поведу их в тяжелые дела, и не должны они сомневаться, что мы с ними заодно. Вместе горы свернем и к славе придем. Что если их на смерть пошлю, то и сам жизнью рисковать буду. Наравне со всеми.
Так формируется уважение к лидеру. Личным примером, уважением к деяниям и заслугам.
На душе стало радостно от увиденного. Воины говорили друг с другом, посмеивались, в глазах горел огонь.
Ванька вернулся.
— Я распорядился, бабоньки все сделают, напоят, обогреют сотника.
— Молодец.
— Вы-то по воде, хозяин, не лазили, надеюсь.
Я усмехнулся, ответил.
— Сегодня нет, сегодня хватит.
— Слава тебе, господи.
— Так, Ванька, пойдем-ка отойдем. — Я потащил его вдаль от всего этого спонтанного пиршества.
Отошли в район башни. На ней дозорный тоже хлебал что-то из миски, но смотрел в оба, преимущественно в ту сторону, откуда мы с пищальниками в острог ворвались. У ворот-то лагерь разбит, там своя охрана имеется. А с вершины можно огни идущих по лесу татар, к примеру, увидеть или дальние костры их становища.
— Ванька, что у девушек узнал?
— Так это…
Он пересказал мне примерно ту же историю, что и до этого перебежчик. Добавилось несколько не очень важных деталей. После появления Глашки, той самой девушки, которая глянулась и Жуку и одному из братьев, девичьи обязанности поровну не поделились. Атаманская девка ревела часто, но остальные ее невзлюбили, потому что работала она хуже, меньше и делами вне поместья ее не загружали.
А так — больше подтверждение слов, ничего нового и полезного.
— Про тайник Жука ничего они не знают?
— Не, а что есть он? — Ванька насторожился.
— Конечно. Как атаман, да без тайника. — Я усмехнулся. Хлопнул его по плечу. — Пойду посты проверю и отдыхать.
Слуга уставился на меня, глаз был напуганный, лицом переменился.
— Хозяин, боятся они, бабоньки то есть, что татарин со дня на день подойдет.
Ага, они… Конечно. Не ты же этого опасаешься так, что аж лицом посерел. Хотя, понять тебя и людей служилых можно. Сила, то большая, могучая, а помирать-то никому не хочется.
Помедлил чуть, проговорил, серьезно.
— Так и есть, татар мы здесь остановить должны. Как? — Глядел на него. — Мысли у меня есть. Справимся, слуга мой верный.
Он вздохнул, кивнул.
— И еще, хозяин, я все спросить хочу, не ругайтесь только… Не бейте.
Что ты буробишь, тебя бить, да за что? Но раз с такого начал, дело серьезное. Проговорил:
— Давай, выкладывай.
— Слышал я, что и этот… Артемий этот, что в Воронеже сидит и атаман Жук…
— Ну? — Понимал я, к чему слуга мой клонит.
— Не вы это, Игорь Васильевич, а совсем другой человек. — Он опустил глаза, сжался весь.
Приплыли. Хотя такого и следовало ожидать.
— А ты чего сам думаешь?
— Так я это… Вы же мне говорили… Это. За одного битого, двух небитых. Я все думал, думал над этим, не сходится как-то. Вы же не двух стоите, а целой сотни. А раньше то… Вы простите душу мою грешную и язык острый… Вы и одного не стоили. — Вздохнул он, сжался весь. — я не чтобы вас как-то. Вы же сказали как есть, вот я и как есть гутарю. Ну и… Еще это… Про то, что у церкви той, в том богом забытом селении…
— Чего?
— Видение вам было.
Да, говорил, а как еще тебе, человеку, близкому к реципиенту, пояснить, что теперь господин ведет себя совершенно иначе. Не как трусливая шавка, а подобно русскому медведю или волку гордому.
Посмотрел на него, произнес.
— А тебе важно это? Ты же слуга мой верный?
— Боюсь, я за душу вашу, хозяин. — Он шмыгнул носом. — И за жизнь. Такое вы творите порой, что…
— Ванька. Видение было и про битых, все верно. Я же тебе говорил, меня держись, и все хорошо будет. Понял?
— Так-то оно так…
— Что, раньше лучше было?
— Нет, хозяин, нет. — Он аж дернулся.
— Вот и думай. — Я хлопнул его по плечу. — А всякой болтовне не верь.
С этими словами я двинулся мимо пирующих бойцов, вышел в лагерь, глянул на небо, на звезды. Вдохнул полной грудью — ох, хорошо. Обошел дозоры ближние, потратив на это где-то с полчаса.
Вернулся.
Народ уже разбрелся почти весь, отходил ко сну. Охрана ворот сменилась. Завидев меня, кланялись люди.
Прошел через двор, там трое тех самых девок суетились. Посуду собирали.
Вошел в терем. В сенцах увидел, как Глашка, так вроде ее Ванька мой назвал, вместе с возлюбленным своим за братом его раненным приглядывает. Он лежал, а они вдвоем рядом дремали, носом клевали сидя. Здесь они спать собрались. Разместились на лавках. Рядом у другой стены два стрельца было. Один сидел, сторожил. Меня заметил, подскочил, поклонился, а второй спал, отдыхал.
Прошел в основную комнату. Там тоже охрана была, не спал один боец, тоже меня встретил. Вблизи печи приметил я постеленные места для трех девушек на лавках. Здесь уже отдыхали полусотенный над стрельцами начальник, мой Ванька, сотники. Еще двое детей боярских — видимо, охрана.
Не раздумывая, как-то само собой решил занять атаманские покои. По праву же они мои. Наконец-то высплюсь!
Закрыл дверь, припер табуретом. Слугу будить не стал, стащил доспех сам, снял кафтан. Обмыться бы, да уже как-то и некогда. Поутру сделаю и ладно. Устроил себе из пары лавок удобное место для ночлега. Считай, небольшая кровать выходит, как мне более привычная. Навалил несколько шкур, перину кинул, подушку, свернул из трофейной одежды.
Можно отдыхать.
Лег. Сабля как уже привычно под рукой, пистолет тоже. Вдохнул, выдохнул, вырубился…
Разбудил меня шум снаружи и слово, столь пугающее всех собравшихся здесь людей.
— Татары!
Глава 24
Неужели так быстро! Зараза! Вскочил. В дверь тут же постучали. Не ломились, не орали, паники слышно не было. За ней не били тревогу. Значит… Все нормально, и, видимо, Пантелей мой ночью из Воронежа отправился и уже прибыл с пленниками татарскими, или…