До обеда день был унылым и предсказуемым: анализы, осмотры, массаж, лечебная физкультура, процедуры. Все это помогало отвлечься, не думать о той, что заняла мое тело. А после обеда пришла Рая.
– Вот тут все, что может тебе понадобиться, Евочка. – Она аккуратно положила поверх одеяла полиэтиленовый сверток. – А это, – усталое Раино лицо озарила улыбка, – блеск для губ. Я его в твоей комнате вчера нашла, закатился под туалетный столик.
Вопреки моим опасениям, блеск оказался представителем благородной французской линии и даже подходил мне по тону. Слава богу, значит, его прежняя хозяйка была не так уж безнадежна.
Подкрашивая губы, я вдруг осознала, что четко отделяю прошлую Машу-растеряшу от нынешней. Прошлая, наивная, рассеянная, – именно растеряша, думать о ней ничуть не страшно. А вот нынешняя – если это, конечно, она – совсем другая: непредсказуемая, опасная. И требовательная. Знать бы еще, чего она хочет.
Были у меня кое-какие догадки на этот счет, но они мне очень не нравились. По всему выходило, что нужно ей не что иное, как собственное тело. Я тезку понимала и даже сочувствовала ей, но и меня можно понять. Оставаться бестелесной мне не хотелось, а способа вернуть все на круги своя я, увы, не знала. Это такой естественный астральный отбор, я оказалась посильнее и пошустрее. Занять хорошее место в такси повезло ей, а относительно здоровое тело – мне. Вот так-то…
– И книгу я тебе принесла. – Рая выложила на тумбочку книгу в красной, тисненной золотом обложке. Так и есть, Арчибальд Кронин «Цитадель», в оригинале…
– Спасибо, Рая, – я погладила книгу по корешку, – тут же тоска смертная, хоть волком вой.
Про тоску смертную – это я соврала, какая уж тоска, сплошное веселье: призраки, говорящие коматозники…
– А ты не знаешь, Евочка, скоро тебя выпишут? – Экономка присела на краешек стула и сложила руки на коленях.
– Если на днях не выпишут, я сама отсюда выпишусь. Надоело. А ты чего спрашиваешь? Родственнички по мне соскучились?
Рая, улыбнувшись, покачала головой:
– Нет, Амалия о тебе даже не вспоминает. Это Яков Романович интересовался.
Так, еще и Яков Романович какой-то. Очень интересно…
– Яков Романович – друг и деловой партнер твоего покойного отца. Он твой… – Рая замолчала, подбирая правильное слово. – Он твой опекун.
Опекун?! Интересное кино! Я ж, кажись, не малолетка какая, чтобы меня опекать, и с головой у меня вроде бы все в порядке. Или не в порядке? Я озадаченно уставилась на экономку.
– Евочка, я не знаю, как тебе это рассказать, я не уполномочена. – Она как-то сразу скукожилась и словно постарела лет на десять. – Вот вернешься домой, Яков Романович сам все тебе объяснит.
– Что он мне объяснит? – Ох, как-то переставала мне нравиться роль богатенькой Буратинки. – Рая, ты мне скажи, у меня что, есть проблемы?
– Евочка, ты скоро все узнаешь, потерпи, – проговорила Рая с непонятной тоской в голосе.
Я могла бы, конечно, попытаться вытрясти из нее интересующую меня информацию, но вдруг отчетливо поняла: говорить об этом с Раей бесполезно. Больше того, что уже сказала, она не скажет. Не знаю, как я это поняла, наверное, благодаря интуиции. А интуиция меня еще ни разу не подводила.
Мы поговорили еще немного о вещах нейтральных и неинтересных, после чего Рая убежала по каким-то своим неотложным делам.
В небольшом «окошке» между обследованиями и процедурами я очень серьезно задумалась о предстоящем мне испытании. Похоже, не все спокойно в датском королевстве, и ждут меня там разные неприятности. И ведь, что самое обидное, подготовиться к ним я никак не могу. Вполне возможно, что, пока я тут разлеживаюсь, против меня плетутся интриги. Ну, не против меня конкретно, а против той, чье место я заняла. И ведь не объяснишь, что я здесь вовсе ни при чем, не скажешь: «Вы тут, ребята, оставайтесь, а я пойду…» Не скажешь, потому как не отпустят. Видно же, что Маша-растеряша девушкой была безропотной и покладистой, если позволяла какой-то Амалии над собой издеваться. Допустим, издеваться над собой я никому не дам, ни Амалии, ни братцу ее Серафиму, ни кому другому. Однако этот загадочный опекун – Яков Романович – меня тревожил сильно. Если опекун, то должен печься, а он мне даже цветов по случаю чудесного выздоровления не прислал. Да бог с ними, с цветами, мог бы просто прийти проведать опекаемую. Все, решено, надо из больницы сваливать, а то от этой неопределенности я точно с ума сойду. Обложили со всех сторон: с одной стороны – привидение, с другой – опекуны и родственники…
Разговор с Валентином Иосифовичем у меня получился коротким. Я решительно заявила, что в дальнейшем лечении не нуждаюсь и собираюсь выписываться. Доктор сначала разозлился, потом обиделся, пытался меня увещевать, но, поняв безнадежность своей затеи, обреченно махнул рукой.
– Воля ваша, Ева Александровна! – сказал он с досадой. – Раз вы считаете, что уже здоровы, – он нахмурился, – и компетентное мнение для вас ничего не значит, я распоряжусь подготовить выписку.
– И если вас не затруднит, – я решила ковать железо, пока горячо, – позвоните кому-нибудь из моих родственников, лучше Раисе Ивановне, предупредите о моем решении. Я бы и сама сделала это, но у меня нет ни телефона, ни номеров.
– Я позвоню, – доктор церемонно кивнул, – но вы, Ева Александровна, пообещайте мне одну вещь.
– Все, что угодно, Валентин Иосифович!
– Что бы вы там ни думали, но вам необходимо врачебное наблюдение. Через неделю я жду вас на прием.
– Всенепременно! – Что такое обычный визит к врачу по сравнению с безвылазным сидением в больнице! Да я еще и не то согласна пообещать.
– И, пожалуйста, не хулиганьте, бережнее относитесь к собственному организму, не забывайте, что вы находились всего в шаге от смерти.
Вообще-то имелись у меня подозрения, что шаг этот я все-таки сделала и границу переступила, но говорить сие доктору я не стала. У меня теперь новая жизнь, все плохое – в прошлом…
Просыпаюсь от яркого света и голосов. Во дворе за окнами зычно покрикивает на лошадей Антип, а экономка Анна Степановна визгливо выговаривает что-то Настене. В голове звонко и пусто, мыслей нет и обиды тоже. Только воспоминания о глазах цвета штормовой волны.
Стэфа входит без стука. Она всегда наверняка знает, что я уже проснулась. Вот и сейчас в руках у нее поднос с чаем.
– Не хочу, – трясу головой. – Стэфа, ты вчера меня отравила своим чаем.
– Не отравила. – Она улыбается и ставит поднос на край кровати. – Не отравила, а успокоила. Ты же вчера сама не своя от Вятских вернулась.
Спорить не хочется, да и не переспоришь, не объяснишь, что лучше б я ночь не спала, а о нем думала. Или пусть бы Стэфа мне такого зелья в чай подмешала, чтобы он мне приснился. Надо спросить, может, и есть у нее травка такая.
Спрашиваю. Стэфа в ответ только головой качает. Зря ее ведьмой считают, ничего-то она ведьминого не умеет. Просто одета в черное и взгляд хмурый, вот и думают все…
От завтрака я отказалась, сослалась на мигрень. Папенька поверил, а что подумала мадам, я не знаю, да и знать не хочу. А вот на присутствии моем за обедом мадам настояла.
– Софья, хватит нам головы морочить. Достаточно того, что вчера мне пришлось с Натальей Дмитриевной объясняться. Тебя пригласили, а ты… – Возмущенно поджатые губы, осуждающий взгляд. Мадам смотрит сначала на меня, а потом на папеньку, и тот послушно принимает ее сторону:
– Соня, Зоя Ивановна правду говорит, некрасиво это – игнорировать…
Сегодня отец выглядит больным и жалким. Это от Ефима Никифоровича наливочки, я знаю. От нее папеньке завсегда на другой день плохо делается, и Настасья ему капустный рассол заместо утреннего кофею подает.
– Зря ты уехала, Соня. – Лизи мечтательно улыбается, и я готова швырнуть в нее масленкой. – Андрей Сергеевич такой милый, истории рассказывает презабавные. А как вальсирует, знаешь?
Не знаю, потому что меня Андрей Сергеевич на танец не приглашал. Я с Ефимом Никифоровичем танцевала два раза, да с Сеней разок. Сене Наталья Дмитриевна велела пригласить меня, я видела, как она ему что-то на ухо шепнула, а потом он сразу ко мне подошел. Сеня, хоть и друг детства, а все одно обидно, что он обо мне вспомнил только после маменькиных слов. А мадам еще говорит о какой-то помолвке.
– Завтра Вятские нас на обед ждут. – Мадам лениво обмахивается папенькиной газетой. – Но ты, Софья, видно, не поедешь, у тебя же мигрень. – В синих глазах насмешка и тщательно завуалированная ненависть. Издевается.
– Я поеду! – Получается слишком поспешно, слишком взволнованно, и мадам понимающе улыбается. – Мигрень уже прошла, – добавляю я и смущенно краснею. – Стэфа мне травки особые заварила.
– Не понимаю тебя, Соня. – Лизи задумчиво хмурится. Ей не идет думать, от мыслей у нее морщинки на лбу. – Как можно знаться с этой ведьмой?
– Стэфа не ведьма! Она просто в травах хорошо разбирается. – Хочу добавить, что это маменька ее – ведьма, но под пристальным взглядом мадам не решаюсь, отворачиваюсь.
– Уж и не знаю теперь, как с твоей, Софья, помолвкой выйдет. – Мадам помешивает серебряной ложечкой в фарфоровой чашечке. Дзинь-дзинь… – Семен Ефимович, как выяснилось, молодой человек прогрессивных взглядов, родители ему не указ. Захочет ли он судьбу свою связать с такой неуравновешенной особой. – Она замолкает и аккуратно пристраивает ложечку на край блюдца. – Но Наталья Дмитриевна настаивает. Она питает некоторые иллюзии на твой счет, я не решилась ее разочаровать…
Рая появилась в моей палате ровно через два часа.
– Евочка, ну что же ты творишь?! – запричитала экономка с порога. – Доктор говорит, что ты слабая еще совсем, а ты не слушаешь…
– Спокойно, Рая, – оборвала я ее. – Надоело мне здесь, понимаешь? Я домой хочу. Дома же и стены помогают, да?