— Аманда, — окликнул девочку Гарри. Она обернулась, махнула рукой портрету и подошла, поправляя чуть запачканную на коленях мантию. — Тебе нравятся портреты?
— Да, — улыбнулась Аманда, беря своей рукой чуть запачканную руку Гарри. — У нас дома висит такой же…
— В смысле? — встрепенулась Гермиона, оглянувшись на портрет целительницы. — Похожий?
— Нет, такой же, — покачала головой Аманда. — В гостиной. Раньше она, — девочка показала на изображение Дайлис Дервент, — подмигивала мне и улыбалась, а мама всегда говорила, что это игра света…
— Откуда у вас этот портрет? — чуть испуганно спросила Гермиона. У Гарри не было вообще никаких слов — он просто смотрел на пустую раму Дамблдора, понимая, кто стоит за всем этим. Ведь Дамблдор знал о Дурслях…
— Это мамин портрет, — улыбнулась Аманда, — она его привезла от бабушки с дедушкой. Мама говорила, что это портрет кого-то из ее… как это… ну, слово такое… а! — предков. Он хранился в ее семье очень давно, — со знанием дела рассказывала девочка, иногда оборачиваясь к Дайлис Дервент. Та подмигивала Аманде и даже улыбалась. — И меня тоже зовут Дайлис, это мое второе имя.
Гермиона охнула, у Гарри от неожиданности съехали с носа очки. Они переглянулись, очевидно, думая об одном и том же — о магии имен.
— Аманда, а к тебе во сне она никогда не приходила? — осторожно спросил Гарри, кивнув на портрет.
— Нет, — улыбнулась девочка, теребя почти распустившуюся косичку.
— Хорошо, тогда откуда ты узнала те заклинания, которыми вылечила Альбуса? — Гермиона не спускала глаз с племянницы Гарри, понимая, что они подбираются к разгадке того чуда, что произошло с Алом благодаря этой девочке.
— Какие заклинания? — Аманда чуть нахмурилась. — Ал ведь сам поправился, он же волшебник…
Гермиона и Гарри снова переглянулись.
— Аманда, что ты помнишь о том, как прибежала на берег и увидела Альбуса? — Гермиона сжала плечо друга.
— Я подбежала и села рядом, а вы, — Аманда улыбнулась Гермионе, — ему помогли поправиться. Потом вы ушли, а Альбус заснул… Он ведь, наверное, потратил много сил, чтобы раны затянулись…
Гермиона чуть покачала головой, видимо, она не собиралась разубеждать девочку.
— Я так испугалась, просто очень-очень, — пробормотала Аманда. — Ведь Альбус такой маленький, ему, наверное, было страшно больно… Можно, я пойду и навещу его в больничном крыле? Я могу отнести ему леденцов…
— Да, конечно, иди, — рассеянно кивнул Гарри. — Веди себя хорошо…
Хаффлпаффка кивнула и поспешила прочь.
— «Был даже случай, когда сильный маг после своей смерти передал шестилетнему мальчику свое умение ставить превосходный щит. Это случилось в критический момент, когда ребенок был в опасности… Известен также факт, когда названный в честь кого-то волшебник заговорил на языке, которого никогда не изучал, но которым владел его тезка…», — процитировала какую-то книгу Гермиона. Гарри только тут понял, что их слушают уже все, кто еще находился в кабинете. Флитвик ойкнул и опрокинул какую-то чашку. Теодик открыл глаза — казалось, он не был удивлен. МакГонагалл стрельнула взглядом на портрет Дайлис Дервент. — Это было написано о магии имен. Аманда испугалась за Альбуса, и магия сработала…
— Получается, что Мария Дурсль — потомок Дайлис Дервент? — ни к кому не обращаясь, спросил Гарри.
Все посмотрели на седовласую целительницу, а та лишь улыбнулась и кивнула, довольная — собой или тем, на что оказалась способна чистая сердцем Аманда Дурсль. В кабинете воцарилось молчание, которое нарушил голос Альбуса Дамблдора:
— Министром магии стал Кингсли Бруствер. Джон Амбридж был смещен Советом Визенгамота из-за того, что он подверг опасности магическое сообщество неверными, наводившими сумятицу и панику решениями, — Дамблдор опустился в свое кресло и стал разворачивать обертку на леденце.
Флитвик захлопал в маленькие ладошки, пропищал «извините» и куда-то поспешил, бормоча под нос «я выиграл спор, Горацию придется платить…». Тео отделился от стены.
— С вашего разрешения. Я в больничном крыле.
— Спасибо, Теодик, — проговорил Дамблдор, в упор глядя на целителя. — Кстати, завтра вас ждет Министр, вам предстоит решать проблему с оборотнями. Мне показалось, что вы сможете помочь вернуть людей к свету.
Тео лишь коротко усмехнулся и вышел, не оглядываясь.
Гарри смотрел на Директора. Он хотел высказать все, что накипело на душе — за Альбуса, за Розу, за Скорпиуса, за игры Дамблдора. Но не смог, потому что Учитель встал. По щекам его потекли слезы, глаза смотрели так же, как когда-то, много лет назад. Дамблдор улыбался.
— Ты опять победил, Гарри, — проговорил Учитель. Потом перевел взгляд на Гермиону: — Вы победили. Любовь, а не месть…
Гермиона слабо кивнула — наверное, под этим взглядом и она не могла злиться на Дамблдора, который вновь играл ими и еще их детьми. Когда-нибудь, когда они наберутся сил, когда переживут все, что произошло, они снова придут сюда, они смогут добиться от Директора обещания, что их дети больше никогда не окажутся втянутыми в шахматные партии. Но сейчас они просто смотрели на Дамблдора.
— Спасибо, Директор, — произнесла Гермиона. — Спасибо за то, что помощь опять пришла вовремя.
Дамблдор лишь улыбнулся, отправив в рот очередную конфету, а Гарри обернулся к Гермионе, чтобы столкнуться с ней взглядами.
Покой пришел в душу Гарри Поттера.
Часть пятнадцатая: Последние нити
Жизнь жестокая цикл завершает,
И неведомо, что впереди,
И никто ничего не решает
На изгибе такого пути.
Мир ломается, рушится, бьется,
Он сгорает в жестоком огне…
Неизменным пока остается
Тихий свет в одиноком окне:
Двух сердец заревое сиянье —
Перед ним угасали миры,
И мучительный блеск мирозданья,
И земных инквизиций костры.
Подойди, постучись у порога,
Тронь прохладу окна, позови.
А откроют, проси, ради бога,
Не свободы, не счастья — любви…
Глава 1. Джеймс Поттер
В больничном крыле было сумрачно, хотя за окном еще светился день. Студенты разошлись по послеобеденным занятиям, а Джеймс сидел у постели Ксении, держа ее за руку.
День явно не удался. Во-первых, у Ксении то поднималась, то падала температура. Во-вторых, пропал Малфой, и никто не мог сказать, куда он делся. В-третьих, на обед не пришла Роза, из-за чего Уильямс чуть не перевернул блюдо с любимыми котлетами Джеймса. В-четвертых и остальных — где профессора? Пропал бы Слизнорт — это ладно. Пропал бы Биннз — никто бы не заметил… Но без МакГонагалл, Фауста и Флитвика стало как-то тоскливо. Половина школы бродила по коридорам из-за сорванных занятий, никто не следил за порядком за столом и не снимал баллы по сумасбродным причинам, никто не сверкал глазами из-за преподавательского стола.
А еще была Лили, которую снедало беспокойство. Кажется, она чуть не начала пытать какого-то слизеринца, чтобы узнать, где Малфой. Еще чуть-чуть, и сестра ворвется в гостиную Слизерина, требуя выдать ей Скорпиуса.
Что же происходит? Филч по-прежнему занимал свой пост у горгульи, зыркая направо и налево глазенками, подбираясь всем костлявым телом, когда рядом появлялся кто-то из студентов. Слизнорт ходит с загадочным видом, а Лили утверждает, что тот обмолвился об оборотнях.
Джеймс мог бы метаться по замку, нервничать, рвать на себе волосы, но не стал. Зачем? Лучше вот так сидеть тихо рядом с любимой девушкой, держать ее за руку.
Он ощущал себя маленьким, хрупким, одиноким в большой вселенной, которая могла как раздавить, так и сделать самым счастливым. И он будет счастливым — от одного взгляда Ксении, от ее слабого вздоха, от подрагивания ресниц. Это уже будет счастьем, потому что она была такой бледной, такой уставшей…
Ширма скрывала Джеймса от взглядов тех, кто заходил в больничное крыло. Мадам Помфри знала, что гриффиндорец здесь, но, наверное, смирилась, поскольку несколько раз подходила к Ксении, трогала ее лоб, произносила заклинания и опять уходила, покровительственно и даже как-то сочувственно взглянув на парня.
Джеймс слышал, как забегала какая-то второкурсница, плакавшая из-за того, что ей наколдовали веснушки в форме слова «Филч». Приходили двое четверокурсников с приклеенными ко лбам крыльями летучих мышей. Джеймс предположил, что здесь не обошлось без Шелли и Кэтлин, которые любили так пошутить над мальчишками. Но все это не нарушало сумрака и гулкой тишины маленького пространства, отгороженного ширмой, где для Джеймса сейчас сосредоточилась почти вся жизнь.
Тишина была разрушена открывшейся дверью и несколькими парами ног, которые вошли в больничное крыло. Пришедшие тихо переговаривались, но Джеймс не мог не узнать голосов.
— Стойте здесь, я сейчас позову мадам Помфри, — тихо проговорил Фауст.
— Хорошо, профессор, — ответила Роза.
— Мистер Малфой, это и к вам относится, — снова заговорил декан Гриффиндора.
Раздался хорошо знакомый смешок слизеринца.
Вот это да, явление Мерлина стаду гиппогрифов! Откуда такое счастье? А главное — почему они все в больничном крыле?
На пару мгновений воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды и короткими шагами. Потом раздались шаги мадам Помфри, которые Джеймс уже научился различать среди других.
— Пижамы на кроватях, ложитесь, — сурово произнесла целительница. — Мистер Малфой, ваша кровать — самая дальняя от дверей, прошу. Альбус, пойдем, я осмотрю тебя первым.
Альбус?! Ал?!
— Мисс Уизли, проследите, чтобы все легли в постели, — Фауст, видимо, собирался уходить. — Я зайду позже.
Дверь закрылась, задвигались ширмы, шорохи снимаемой одежды заполнили сумрак больничного крыла.
Джеймс не выдержал — оглянулся на спящую Ксению, вышел из-за ширмы и тут же вычислил самую дальнюю от всех кровать. Гриффиндорец решительно шагнул за занавеску и увидел, как Малфой, даже не начавший переодеваться, сидит на постели и крутит в руках палочку.