Постепенно в круг близких приятелей Третьякова входят те художники, имена которых прочно вошли в историю русской живописи: Н. В. Неврев, В. Г. Перов, И. Н. Крамской, И. Е. Репин, В. М. Васнецов, В. И. Суриков и др.
Постоянное общение с крупными художественными деятелями, разговоры о живописи нередко заставляли современников Третьякова думать, что в суждениях об искусстве он не вполне самостоятелен, а постоянно оглядывается на чужое мнение. Так, В. В. Стасов в 1880–1890-х годах нередко расходился с Третьяковым во взглядах на художественные произведения. В частности, он ругал М. В. Нестерова, критиковал «сказочные» произведения В. М. Васнецова, в то время как полотна обоих художников исправно появлялись в галерее Третьякова. Стасов писал в 1893 году скульптору М. М. Антокольскому, что Третьякову присущи «…малая художественность и малая способность выбирать хорошие вещи, когда еще у них нет никакой громкой репутации и похвал извне»[744]. Однако… думается, что критик в данном случае небеспристрастен. Существует великое множество независимых свидетельств, опровергающих мнение Стасова.
Так, сам Владимир Васильевич в статье о Третьякове приводит свидетельство художника М. П. Боткина. «…М. П. Боткин пишет мне: „На Третьякова особенно никогда никто не влиял. Как всем известно, он характера чрезвычайно замкнутого и мало сообщительного. Он никогда не говорит о своих планах, приобретениях, и, бывало, только можно догадываться, что он собирается что-либо приобрести, когда начнет расспрашивать или отбирать мнение о художественном произведении“»[745].
Да, Третьякову важно было знать мнение окружающих. Н. А. Мудрогеля он наставлял: «…Вы, Коля, всегда слушайте, что говорят художники о картинах… Слушайте, запоминайте и говорите мне. И вообще, слушайте, что говорят люди. Мне важно знать суждение всех»[746]. Однако окончательное решение Третьяков принимал самостоятельно, не находясь ни под чьим влиянием. Репин писал Третьякову в 1883-м: «…много раз я убедился, что Вы всегда были самостоятельны, хотя и меняете мнения часто; а по поводу моих доводов Вы еще, как мне казалось, ни разу сериозно не считались со мною, оттого я без всякой осторожности говорю с Вами, будучи уверен, что завтра же Вы забудете мои слова и сделаете по-своему»[747]. Не потому ли столь крупные живописцы-передвижники, как Г. Г. Мясоедов, писали Павлу Михайловичу: «…Вы единственный серьезный собиратель русской школы, и что в Вашей галерее приятней быть, чем где-либо»[748].
Более всего в пользу самостоятельности художественного вкуса Третьякова свидетельствуют его собственные слова из письма жене в 1888 году: «…художники, как люди малопрактичные, часто бывают плохими советниками, и чем больше художник, тем скорее это может быть»[749]. Эти слова Павлу Михайловичу подсказал его многолетний опыт. И… они объясняют, почему при всей своей независимости меценат все же иногда прислушивался к советам двух людей, игравших в его жизни немалую роль. Так, он дорожил мнением И. Н. Крамского — хоть и художника, но человека в высшей мере практичного, сумевшего не только возглавить «бунт четырнадцати», но и создать работающее художественное сообщество, обеспечивающее интересы живописцев. Однако из слов Крамского ясно, что Третьяков далеко не всегда принимал его точку зрения: «Крамской в… статье против статьи г. Аверкиева… говорит: „Я знаю Третьякова давно и давно убедился, что на него никто не имеет влияния, как в выборе картин, так и в его личных мнениях. То же самое говорил мне и Перов, знавший его гораздо более и ближе моего. Если и были художники, полагавшие, что на него можно было влиять, они должны были потом отказаться от своего заблуждения. Третьяков никогда не посещает мастерские художников в сопровождении лиц, которых можно было бы принять за суфлеров. Он всегда один. Манера его держаться в мастерской и на выставках — величайшая скромность и молчаливость. Никто никогда не может сказать вперед, какая картина имеет вероятие быть им купленною“»[750].
Вторым художником, мнением которого Третьяков особенно дорожил, был И. С. Остроухов — отличный знаток живописи, коллекционер, купец и… также человек практического склада, хотя нередко увлекающийся. После того как приятельские отношения Третьякова с Крамским пошли на спад, именно Остроухов занял место ближайшего советчика Третьякова. Исследовательница Н. Ю. Семенова приводит слова Ильи Семеновича: «…в 1885 году Павел Михайлович уполномочил меня, в случае появления интересного для галереи художественного произведения, в его отсутствие… приобретать таковые за его счет по моему усмотрению. И этим правом в отлучки П. М. за границу я иногда пользовался (выделено И. С. Остроуховым)»[751]. Однако Третьяков не во всем доверял Остроухову. Так, далее еще будет сказано о трениях между двумя коллекционерами, вызванных предложениями Остроухова открыть при галерее иностранный отдел и нежеланием Третьякова нарушать целостность галереи.
Павел Михайлович Третьяков нередко прислушивался к мнению тех людей, для которых искусство являлось сутью жизни. Однако он был, по выражению Репина, «непреоборимо самостоятелен». И этому во многом способствовал его отточенный художественный вкус, то самое «дьявольское чутье» к произведениям искусства, которое… позволяет видеть в Третьякове больше чем просто галериста.
Искусство играло совершенно особую роль в жизни Третьякова. Пожалуй, гораздо более значимую, нежели принято считать. Есть обстоятельства, позволяющие думать, что Павел Михайлович в душе был не торговцем, а… сильным, талантливым художником.
Черты настоящего, крупного, своевидящего художника сквозят в облике Третьякова, они видны в его характере, в его приобретениях и высказанных им оценках.
Третьяков-галерист не просто приобретал готовые полотна, он заказывал те вещи, которые удовлетворяли его художественное чутье. Он давал советы начинающим художникам — и советы эти бывали «…всегда кстати, умны, со знанием дела»[752].
Третьяков сам развешивал в своей галерее картины, и залы его галереи были не меньшим произведением искусства, нежели то, что было в них собрано. Так, В. В. Стасов, впервые побывав в галерее Третьякова в октябре 1880 года, восклицал: «…но какой мастер развешивать свои вещи Третьяков. Например, портрет Григоровича выиграл тут чуть не 50 %. И что там было слабого (по колориту), как-то разом вдруг исчезло, и остались налицо одни величайшие совершенства. Но портрет Толстого (работы И. Н. Крамского. — А. Ф.) поразил меня еще больше, чем когда-нибудь, и ударил меня по лбу с такою силою и разбередил меня»[753]. Развеска картин — это работа Третьякова-художника, к большому сожалению, не сохранившаяся до наших дней, и о ней еще будет сказано немало.
Наконец, в руках Павла Михайловича то и дело мелькала кисть реставратора. Он промывал полотна от загрязнений, покрывал их лаком, заделывал трещины и прорывы холста. В. П. Зилоти пишет: «…рядом с кабинетом, под столовой, находилась угловая комната, завешанная и заставленная, как и две следующие, выходившие окнами в сад, — картинами в рамах и просто „полотнами“, которые Павел Михайлович мыл и реставрировал»[754]. В иных случаях Третьяков не просто реставрировал, он «доводил до ума» те холсты, которые, как ему казалось, не доработал художник. Так случилось, к примеру, с портретом того же Л. Н. Толстого кисти И. Е. Репина. Ценя талант Репина, Третьяков не позволял ему поправлять собственные картины: порой поправка выливалась в переделывание значительной части полотна. «…Репин был художник размашистый, широкий. Ему ничего не стоило вместо того, чтобы поправить какое-нибудь небольшое место на картине, переписать гораздо больше. И переписывал он, как говорили знатоки, иногда и к худшему»[755]. После одного инцидента, когда Репин при «поправке» испортил несколько картин из галереи Третьякова, тот «…боялся давать Репину поправлять его собственные картины». Когда же «…у Репина был куплен портрет Л. Н. Толстого, Третьякову показалось, что у Толстого очень румяное лицо. Особенно лоб. Лоб совершенно красный.
— Будто он из бани! — недовольно говорил Павел Михайлович.
И все допрашивал нас:
— Вы видели Толстого. Не такой же у него румяный лоб?
— Да, — говорим, — лоб не такой румяный.
— Ну вот, и мне так кажется. Придется исправить.
— Сказать Илье Ефимовичу? — спросил я.
— Ни в коем случае! Он все перекрасит и, может быть, сделает хуже.
Ходил он вокруг портрета с месяц и, наконец, однажды приказывает мне:
— Принесите-ка краски, масляные и акварельные.
У меня всегда имелся ассортимент красок. Несу палитру, Третьяков берет самую маленькую кисточку и начинает убавлять красноту на портрете Толстого. Румянец на лбу был залессирован. Так портрет и остался, поправленный Третьяковым»[756].
Павел Михайлович, таким образом, не ограничивался ролью простого коллекционера картин. Он проникал в тайны создания художественных произведений и тем самым научался понимать их глубже и точнее, нежели любой другой собиратель.
Искусство было для Третьякова тем идеальным миром, который выше и лучше здешнего, земного. Мир искусства — это мир… полного, яркого, законченного совершенства. Тонкий художественный вкус, тяга к красоте проявились в будущем меценате еще с детства: в любви к гармонии образов, к завершенности композиции, к хитросплетению деталей. Позднее эта тяга обрела более оконченные формы, тесно связавшись с миром живописи. Вселенная живописных форм звала к себе Третьякова — не напрасно в зрелом возрасте он будет размышлять вместе с художниками как над отдельными полотнами, так и над развитием русского искусства в целом, а то и брать в руки кисть и палитру. У Павла Михайловича, безусловно, был художественный талант. Волшебство кисти не просто притягивало Третьякова, оно манило потомственного купца сделаться одним из творцов художественного пространства. Оно заставляло его стать