отошел к следующей картине»[827].
О том, что в противостоянии академистов и передвижников Третьяков не занимал ничьей стороны, а был, что называется, «над схваткой», говорят его собственные строки из письма И. Н. Крамскому 1879 года: «…я не вижу особой благодати в борьбе с Академией, на это тоже время требуется, а его так мало. Тесный кружок лучших художников и хороших людей, трудолюбие да полнейшая свобода и независимость — вот это благодать!»[828]
Наконец, слова Третьякова удачно дополняет тот же Нестеров. Художник, у которого имелась возможность сравнить самых разных составителей художественных коллекций, пишет: «…тогда говорили, что Грабарь — директор Третьяковской галереи — не взял статую только потому, что Коненков был „не их прихода“. Он не был мирискусником. Причина, знакомая многим… Вспомнился незабвенный Павел Михайлович Третьяков. Как много ему, его беспристрастию обязано русское искусство!..»[829]
Павел Михайлович не интересовался принадлежностью художника к той или иной группировке, он был выше этого. Действительно важными, с точки зрения галериста, были два момента. Первый — чисто эстетический: полотно должно было удовлетворять представлениям Третьякова о прекрасном. Однако гораздо важнее для Третьякова был второй момент, о котором уже говорилось выше. Решив составлять галерею отечественного искусства, Павел Михайлович старательно следил за тем, чтобы в нее попадали в первую очередь полотна русских художников. Русских по школе, по почве и по духу. Та национальная программа, которую Третьяков положил в основание своей галереи, по многим параметрам совпала с программой самого передвижнического лагеря. Именно это — главная причина пресловутой «любви» Павла Михайловича к передвижникам.
В начале 1860-х годов Павел Михайлович впервые заявляет о себе как крупный коллекционер. Галерея как единство собрания и помещения пока что существует лишь в замысле — нужны будут немалые средства, чтобы выстроить для картин отдельное здание. Кроме того, в этом здании еще нет надобности: приобретений немного, они все умещаются на стенах жилых комнат. «…Когда Павел Михайлович начал собирать картины русских художников, он их развешивал сначала в своем кабинете внизу. Со временем, когда там стало тесно, картины развешивали в столовой, потом в гостиной», — сообщает А. П. Боткина[830].
Тем не менее именно с этого периода начинается «публичность» галереи. Так, с 21 апреля по июнь 1860 года П. М. Третьяков предоставлял полотна из своего собрание на выставку в залах Московского училища живописи и ваяния[831]. Осенью того же года картины из коллекции Третьякова были отправлены на 1-ю постоянную выставку Московского общества любителей художеств (МОАХ), в 1862-м — на Всемирную выставку в Лондон[832]. Зимой 1860/61 года Павел Михайлович вместе с Сергеем Михайловичем вступил в число членов-любителей МОЛХ и стал принимать деятельное участие в делах общества. А уже в 1870-х годах Третьяковская галерея получит признание современников как в России, так и в Европе. «…При составлении художественных отделов всероссийских или международных выставок „третьяковское“ собрание всякий раз становилось ядром экспозиции, настолько необходимым, что без его участия выставки то и дело проигрывали или вообще не складывались», — пишет современный исследователь[833].
К 1872 году собрание картин, размещавшихся в жилых стенах дома Павла Михайловича, выросло столь заметно, что места для новых приобретений уже не оставалось. А. П. Боткина пишет: «…понятно, что был предел возможности вместить все это в стенах Толмачевского дома. По упоминаниям в переписке Павла Михайловича с художниками и по моим воспоминаниям насчитывается полторы сотни художественных произведений. Но, конечно, их было гораздо больше. Назрела необходимость выстроить специальное помещение. Собрание Павла Михайловича приобретало известность, многие любители выражали желание знакомиться с ним. Посещения интересующихся делались стеснительными как для них самих, так и для семьи Павла Михайловича. Как происходил осмотр собрания посторонними, я не помню. Возможно, что были назначенные дни и часы. Кто водил и давал пояснения — я не знаю, дети в это время сидели в детской. Во всяком случае, не сам Павел Михайлович, он был всегда очень занят… Знакомых же сопровождала наша мать»[834].
Строительство «первой очереди» галереи началось в сентябре 1872 года, а завершилось лишь в марте 1874-го. Н. А. Мудрогель пишет: «…галерею строил зять Третьяковых, архитектор Каминский. Часть сада была вырублена, и в одно лето выросло двухэтажное здание с двумя обширными залами. Все картины из жилого дома были перенесены в эти залы. В залах были поставлены переборки, так как стен для картин уже не хватало»[835]. Сразу после постройки началась развеска картин. Вера Николаевна пишет: «…в конце марта начали развешивать картины. Заведовал этим Павел Михайлович; я помогала ему советом и передавала служителю его распоряжения, где какие картины вешать… Какое наслаждение испытывали мы, гуляя по галерее, такой великолепной зале, увешанной картинами, несравненно лучше казавшимися нам при хорошем освещении»[836].
Еще в 1860 году Павел Михайлович писал, что его галерея должна быть открыта для свободного посещения. Однако открытие галереи в отдельном помещении (1874) не придало ей публичного характера. Очевидно, здесь сказалась тяга Третьякова к совершенству: он еще не считал свою галерею вполне завершенной для того, чтобы можно было демонстрировать ее всем желающим.
В 1880–1890-х галерея постепенно росла за счет пристроек. На первый раз «…расширения галереи потребовали верещагинские коллекции»[837]. Только из «индийской» серии Верещагина в галерею поступило 78 этюдов (1880). К лету 1882 года была выстроена «вторая очередь» галереи, в 1885-м — третья, а в 1892 и 1897 годах появилось еще две пристройки. Все они также были вызваны быстрым увеличением коллекций, и каждая требовала дополнительного вложения средств.
Одновременно с ростом собрания возрастала «публичность» галереи. В 1874 году с личного разрешения Третьякова в галерею стали допускаться одиночные посетители из числа незнакомых владельцу галереи лиц. Для свободного доступа широкой публики, без различия сословий, галерея открылась только в 1881 году. «…Вход был для всех бесплатный, каждого мы встречали радушно. Если нас спрашивали, мы старались дать самый подробный и самый вежливый ответ. Павел Михайлович внушал нам, что каждый, кто приходит в галерею, — его дорогой гость и его надо встретить именно как гостя», — пишет Н. А. Мудрогель и добавляет: «…известность Третьяковской галереи стала расти, и даже наши соседи, замоскворецкие купцы и мещане, заинтересовались ею… К началу 90-х годов… галерея стала известна широким кругам москвичей, много людей приезжало и из других городов»[838].
По-видимому, в это же время исполнился другой давний замысел Павла Михайловича, высказанный им в завещании 1860 года: юным живописцам было разрешено копировать произведения прославленных мастеров, висящие на стенах галереи. «…Дождем посыпались просьбы о разрешении копировать — и от художников, и от учеников Московской школы живописи, и просто от любителей живописи. Третьяков на первых порах никому не отказывал. Копировальщики десятками приходили к нам. Даже иногда неудобно было посетителям — так много мольбертов стояло перед картинами. Между прочим, копировали и крупные художники… Третьяков особенно радовался, когда копировали талантливые ученики школы живописи и молодые художники.
— Это для них лучшая школа»[839].
Впрочем… эта же «школа» стала одной из причин того, что Павел Михайлович в 1891 году закрыл галерею для публичного посещения. «…Оказалось, что предприимчивые копировщики писали не только копии картин, но и подделывали подписи под копиями, а затем продавали их за оригинальные работы… Третьяков, очень огорченный этим обстоятельством, тотчас запретил таким „художникам“ работать в галерее». Однако этим беды не ограничились. Павел Михайлович «…обратил внимание, что на двух картинах появились желтые и темные пятна. Он сильно заволновался… Лучшие картины галереи, как раз те, с которых больше всего копировали, оказались попорченными. Третьяков был в отчаянии… На другой день мы обнаружили: копировщики, чтобы точно уловить тон картины, смешивали свои краски на палитре, а затем накладывали их на картину… Как сухо ни стирает такой варвар-копировщик свою краску с чужой картины, пятно остается, разъедает и лак, и ту краску, которой написана картина. Третьяков, узнав об этом, долгое время был вне себя. Он тотчас же категорически запретил всякую копировку кому бы то ни было. „Копирование картин в галерее запрещено навсегда“»[840]. И наконец, галерист столкнулся с еще одной бедой: в галерею стали ходить воры, как карманники, так и похитители художественных произведений. «…Было несколько похищений художественных произведений, и пришлось прибегнуть к такой крайней мере, потому что содержать достаточное количество технических служащих для охраны он не был в состоянии»[841]