[897] Только благодаря осторожному, взвешенному подходу к торговым и промышленным делам, только в силу привычки «подстраховывать» себя дополнительными источниками дохода Третьяков на протяжении многих десятилетий «оставался на плаву». И — более того — имел достаточно средств и воли совершать непроизводительные траты, то есть на покупку картин и строительство галереи. Если смотреть на деятельность Третьякова с этой позиции, становится понятно, почему он писал И. Н. Крамскому: «…Вы знаете, что я никогда не разыгрывал роли покровителя искусства; всегда старался приобретать возможно дешевле и вперед буду так же»[898].
И тем не менее именно Третьяков дал жизнь мощному направлению в русском искусстве, обеспечил возможность творчества для десятков, если не сотен талантливых живописцев.
Именно Третьяков вошел в историю XIX века как один из крупнейших благотворителей.
Просто надо понимать, чего это ему стоило.
Во славу Христову.Третьяков-благотворитель
Советская эпоха, обращаясь к фигурам дореволюционных деятелей культуры, проявляла свой интерес очень избирательно. На многое было наложено негласное табу… а то и вполне гласное, официальное. Замалчивание тех фактов, которые не входили в «одобренную» версию биографии, нередко приводило к мифотворчеству. Так, появился миф о П. М. Третьякове-меценате, в рамках которого истоки меценатской деятельности Павла Михайловича увязывались лишь со «светской» стороной его жизни: с образованием, отчасти — с социальным происхождением.
Между тем «первая волна» купеческого меценатства (1850–1860-е годы) во многом проистекала из религиозной стороны жизни купечества, а именно — из православной благотворительности. Ее деятели — купцы-меценаты, чья юность пришлась на 1840-е годы, — были в то же время крупнейшими традиционными благотворителями. Их материальный вклад в культуру и науку шел рука об руку с пожертвованиями на создание богаделен, больниц и сиротских приютов, на поновление храмов и обеспечение их богослужебными принадлежностями, иными словами, с социальной и церковной благотворительностью.
Однако… хотя купеческое меценатство и связано весьма тесно с купеческой же благотворительностью, эти явления нельзя отождествлять и тем более смешивать[899]. Меценатство довольно быстро забыло о своем «родстве» со старой русской православной благотворительностью, стало руководствоваться иными, нехристианскими мотивами. Уже те предприниматели-меценаты, кто принадлежал к поколению 1860-х годов или ко «второй волне» меценатства (1870–1890-е), в большинстве своем довольно далеко ушли и от традиционных благих деяний во славу Божию, и от Православия в целом.
Павел Михайлович Третьяков был не только меценатом, но и потомственным благотворителем в узком значении этого слова, то есть жертвователем на нужды Церкви и на призрение неимущих. Воспитанный в православной вере, в патриархальной купеческой среде, Третьяков с младых ногтей впитывал в себя устои «христианского общежития», в том числе необходимость регулярно заниматься социальной и церковной благотворительностью. Совершать благие дела для него, как и для его отца, деда, прадеда, было естественно в той же мере, как дышать.
К сожалению, исследователям вряд ли когда-нибудь удастся составить полное представление о масштабах благотворительной деятельности Павла Михайловича. С одной стороны, Третьяков, как истинный христианин, старался не афишировать свои благие деяния. Узнать о них можно только в тех случаях, когда они были отражены в документах. С другой стороны, далеко не все подобные документы дошли до наших дней. Так, известны отдельные факты крупной церковной благотворительности со стороны Третьякова, однако всю «линию» его пожертвований на Церковь выстроить невозможно: приходные книги московских храмов сохранились лишь частично. Но даже то, что сохранилось, показывает: благие дела во славу Господню занимали в жизни Третьякова ничуть не меньшее место, нежели собственно меценатская деятельность. По подсчетам современного исследователя предпринимательской благотворительности Г. Н. Ульяновой, П. М. Третьяков вошел в десятку крупнейших жертвователей Московскому купеческому обществу, которому купец передал более 1 миллиона рублей[900]. А ведь его благотворительность была гораздо обширнее!
О церковной благотворительности П. М. Третьякова до сих пор говорилось очень мало. Единственный факт, который обычно упоминают, — единоразовое и… довольно экзотическое пожертвование: Павел Михайлович взнес в Православное миссионерское общество 500 рублей на строительство храма Воскресения Христова в Токио (1886) [901]. Однако этим церковная благотворительность купца, игравшая в его жизни очень важную роль, далеко не исчерпывалась.
Отдельные деяния Третьякова-жертвователя прослеживаются по крайней мере с середины 1850-х годов. Правда, первое время их трудно отделить от благотворительности его брата и матери. Это неудивительно: ведь до 1859 года торговые дела были сосредоточены в руках Александры Даниловны Третьяковой, и только от нее зависело, как распорядиться той или иной крупной суммой денег.
Известно, что первый крупный взнос на церковные нужды Третьяковы осуществили вскоре после переезда в Николо-Толмачевский приход. «…К 1830-м годам стало очевидным обветшание храма. Стараниями настоятеля о. Николая Розанова, старосты — почетного гражданина Алексея Медынцева и прихожан храма» церковь была капитально перестроена по проекту известного архитектора Ф. Шестакова[902]. Строительные работы на территории храма велись два с половиной десятилетия. Были построены новая колокольня, трапезная и ограда, был переложен главный алтарь и растесаны окна самой церкви. Обновленный храм был торжественно освящен лишь в 1858 году. На столь масштабные преобразования требовались немалые деньги. В числе главных жертвователей из числа прихожан храма были «…Андрей Николаевич Ферапонтов, братья Медынцевы и Александра Даниловна Третьякова с сыновьями»[903]. По-видимому, сделанный Третьяковыми вклад был весьма значителен.
О той роли, которую Третьяковы играли в Толмачевском приходе, говорит письмо П. М. Третьякова брату. В мае 1864 года Павел Михайлович среди прочего сообщает Сергею Михайловичу: «…в Голутвине хотят возобновлять холодную церковь. Вдова Торгашева пожертвовала 1000 р[ублей], к другим же прихожанам не идут, пока мы не подпишем. Сколько ты думаешь подписать? Сообщи твое мнение»[904]. По-видимому, на Церковь Третьяковы жертвовали крупные суммы. Так, в 1878 году «…на обновление трапезной церкви» Павел и Сергей Третьяковы «подписали» 4000 рублей[905]. Примерно столько же внесли богатейшие купцы прихода, а бóльшая сумма поступила лишь от церковного старосты, в то время как остальные пожертвования оказались гораздо скромнее.
В 1865 году из Толмачевского дома выехала мать Третьякова, в 1868-м — его брат. С этого момента можно понять, сколь значимую роль в жизни прихода играл сам Павел Михайлович. Анонимный автор пишет о нем с большим уважением: «…припоминается его участие в собраниях по делам храма и прихода. Как дорожили сограждане Иова участием его в народных совещаниях… так и здесь. Прибытие Павла Михайловича в приходское собрание каждый считал имеющим большое значение. Его слова ждали и высоко ценили… Настойчивости на исполнение своих соображений, которые бы проистекали не из существа обсуждаемого предмета, а только из самолюбия, у него не было»[906]. Незадолго до кончины Третьяков подписал составленный прихожанами адрес на имя епископа Виссариона (Нечаева) «…для основания и обеспечения церковно-приходской школы» при Толмачевском храме[907]. Лишь уход из жизни помешал Третьякову осуществить это пожертвование.
К сожалению, другие проявления заботы Третьякова о Николо-Толмачевской церкви выявить сложно. Но, как уже говорилось, Павел Михайлович не оставлял вниманием и «родовой» храм Николая Чудотворца в Голутвине. Голутвинский священник П. С. Шумов пишет: «…когда я поступил к Николо-Голутвинской церкви в дьякона в 1857 г., то в это время… П. и С. Михайловичи вместе с матерью жили в теперешнем доме у Николы в Толмачах. Но я все это семейство видал, так как они долгое время езжали каждый год исповедоваться в нашу церковь… Поступивши во священника в 1866 году, я счел своею обязанностию поддерживать добрые отношения с Павлом и Сергеем Михайловичами и, зная их как уроженцев нашего прихода, всегда смотрел на них как на своих прихожан и потому еще более, что дома, принадлежавшие их родителю, оставались за ними. Так как Сергей Михайлович женился и выехал из Толмачевского дома, то я со всеми нуждами по церкви стал относиться к Павлу Михайловичу. И Павел Михайлович, царство ему небесное, никогда не оставлял меня. Нужно было дом священника приобрести в церковь, Павел Михайлович помог. Нужно было купить дом псаломщика для очистки места под богадельню, — П. М. опять помог и здесь. В первом случае он кроме посильной помощи от себя дал еще за 10 лет вперед ту сумму, которую получаем с него за арендуемую им у нашей церкви и причта землю. Это оказалось великою подмогою с его стороны. Не знаю, почему я не обратился к нему, когда открывалось у нас церковно-приходское попечительство. Но зато, когда задумали через год после того открывать церковно-приходскую школу, прежде всего обратился к Павлу Михайловичу. Мне хотелось, чтобы П. М. одну из квартир в своем доме уступил нам под школу. Я написал ему письмо, и скоро получил согласие. Но жилец воспротивился переезду и упросил Павла Михайловича выдавать нам деньги на квартиру школы, что мы и получаем до сих пор»