Печальная история братьев Гроссбарт — страница 21 из 79

– А где все? – озвучил Манфрид мысли Гегеля.

Гегель еще раз глотнул шнапса, пытаясь утопить в алкоголе свой навязчивый страх. Но стало только хуже. Братья шли вдоль задней стены, пока не наткнулись на незапертую дверь, толчком распахнули ее. Обнаружив, что тьма за порогом стоит непроглядная, Манфрид направился к очагу, чтобы развести огонь, а Гегель стал осматривать остальную часть зала.

Рядом с очагом была приставная лестница, и Гегель вскарабкался по ней, сжимая в одной руке кинжал. Он оказался на просторном чердаке, потолок которого просел под весом снега, особенно там, где навес прикрывал отверстие дымохода. Он разрезал навес и даже немного развеселился, глядя, как маленькая лавина сыплется вниз на ничего не подозревающего Манфрида, и как тот трепыхается в ледяной крупе. Но тревога не улеглась.

Он спустился вниз и принялся разыскивать лучину, а когда нашел, поджег от только что разведенного огня и снова медленно поднялся на чердак. Увы, Гроссбарт ничего там не нашел, кроме заплесневевших одеял, гнилой соломы и вонючего ночного горшка. В зловонии чувствовался не только запах мочи, пота и разложения, но опознать этот призвук Гегель не смог.

Манфрид тоже не сидел сложа руки: сперва слепил снежок с булыжником внутри для своего недотепы-брата, а когда снаряд попал в цель и вызвал возмущенный вскрик, он набрал снега в котелок, бросил сверху остатки конины и повесил его над огнем. Манфрид подтащил к очагу сразу две скамьи и удобно сел, а потом нахмурился, почувствовав сквозняк от двери, когда в таверну вошли остальные трое. Гегель серьезно его напугал, но Манфрид решительно отказывался гадать на пустом месте. В конце концов, дармовая выпивка и укрытие от непогоды – такие дары, к которым не стоит придираться.

Возница и его помощники сгрудились у огня, и вскоре вокруг их сапог на истертом полу разлились небольшие лужи. Гегель спустился с чердака и сел рядом с братом. Все молчали и смотрели на огонь, пока холод и онемение медленно уходили из рук и ног.

– Что-то здесь не так, – произнес возница, вставая и вытаскивая из-под плаща тонкий кинжал.

– Да ну? Правда? – удивился Манфрид, устраиваясь поудобнее и вытягивая ноги поближе к теплу.

– А что, нет?

Возница огляделся по сторонам и взял с полки лучину.

– Он прав, – подал голос Гегель, хотя в тепле его нервы немного успокоились.

– Значит, когда вы здесь в прошлый раз проезжали, тут были люди? – уточнил Манфрид с непоколебимым спокойствием – он ведь бился с демонами и ведьмами, в конце-то концов.

– И много! – сообщил возница, осматривая помещение. – Большой город для горной глуши. Дети играли в снегу.

Усатый добавил что-то на их южном наречии, и возница со вторым охранником дружно кивнули. Возница ответил на том же языке и покосился на дверь. Такой сговор братьям совсем не понравился, особенно подозрительному Гегелю.

– А ну, говорите как положено! – заорал Гегель, вскочив с табурета. – Чтоб мне никакого звериного лопотанья, ясно? Все мы одинаково говорим, а если кто не понимает, его беда.

– Значит так, – ответил Усатый, поднимаясь со скамьи, – люди могли уйти в… в…

– Монастырь, – подсказал возница. – Непонятно только, зачем бы все туда ушли. Судя по домам, по меньшей мере, несколько дней назад…

– Ага, – согласился Манфрид. – Видел, что некоторые наглухо закрыли, как и корчму.

– И тут больше никого нет? – спросил возница. – Ни сзади, ни спереди?

– Ну, – протянул Гегель, – если это перед, то в зад мы не смотрели. Света не было.

Щелкнув зубами, возница зажег свою вымазанную салом лучину:

– Тогда идем со мной.

– Хочешь там все смотреть, валяй, – бросил Манфрид, пробуя свое варево. – А если по пути вдруг найдешь мяса или репы, тащи сюда.

– А я пойду, – решил Гегель и схватился за кирку; ему страшно хотелось вогнать ее острие в источник своего беспокойства.

Остальные двое не шевельнулись, с удвоенным интересом разглядывая лужицы талого снега у себя под ногами. Возница прошипел несколько резких слов по-иностранному, но на этот раз Гегель только улыбнулся. Обвинения в подлой трусости он бы понял на любом языке мира.

– Я – Эннио, – сказал Гегелю возница.

Манфрид расхохотался:

– Он что-что?

– У вас там так детей называют? – уточнил Гегель.

– Да, – резко кивнул Эннио.

– Ни хрена себе, – заключил Гегель.

– А как мне вас именовать? – спросить Эннио.

– Я-то Гегель, а брата моего зовут Манфридом, оба мы Гроссбарты.

– Это, значит, большая правда, – ухмыльнулся Усатый.

– Ты к чему клонишь, волосатый? – воззрился на него Манфрид, но чужеземец только безучастно пялился в ответ.

– Это Альфонсо, – представил спутников Эннио, – и его кузен Джакомо.

Оба посмотрели на братьев безо всякого тепла.

– Аль Понц? – с ухмылкой повторил Манфрид. – То-то он мне сразу понцем показался. Хоть Гегеля спросите, я так сразу и сказал.

– Так и было, – подтвердил Гегель, но думал он о другом.

Гроссбарт и возница подошли к задней двери, Эннио толчком распахнул ее и протянул в темноту лучину. Следом шел Гегель; пот катился по его телу отнюдь не только из-за приятного тепла вокруг. Они прошли по узкому коридору и обнаружили несколько мешков с зерном и бочек с корнеплодами. Еще за одной запертой на засов дверью ярился снежный вихрь, и они ее торопливо закрыли. Три других дверных проема были завешены тканью, за ними оказались гостевые комнаты, в которых лежали только соломенные тюфяки.

Альфонсо и Джакомо приметили полку, на которой оставалось всего несколько бутылок, оба принесли себе по одной к очагу. Манфрид подумал, не убить ли их на месте, но потом принялся корить себя, что не спрятал то, что не влезло к нему в мешок. Из двух охранников Манфрид чуть сильнее ненавидел Альфонсо – за густые черные волосы и усы, и за ямочки на щеках, которые не вязались с плотным телосложением. Не то чтобы ему особенно нравилось резное лицо и руки, а также оливковая кожа Джакомо. Как и большинство мужчин, равно уродливых внутри и снаружи, Манфрид терпеть не мог всех красивых людей на общих основаниях.

– Нашли отличное место, чтоб выспаться, – объявил Гегель, вернувшись в зал.

– Нет. Здесь, Гроссбарты, – твердо сказал Эннио.

– Это почему?

Гегель остановился и повернулся к вознице, по-прежнему сжимая в руках кирку.

– Мы все пятеро будем спать здесь, а она – в других комнатах, – сказал Эннио и нырнул обратно в коридор.

Он добавил что-то на своем родном языке для Альфонсо и Джакомо и скрылся вместе со своей трескучей лучиной.

– Она? – хором переспросили Гроссбарты.

Джакомо побледнел и надолго присосался к бутылке, а Альфонсо что-то пробормотал себе под нос.

– Рассказывай, Понц, – приказал Манфрид.

– Не ваше дело, – буркнул охранник и подвинулся ближе к огню.

Сапог Манфрида выбил из-под Альфонсо табурет, так что чужеземец упал. Он попытался встать, но Манфрид ненавязчиво поднял заряженный арбалет, и его конец уперся итальянцу в гульфик. Оторопевший Джакомо опустил ладонь на рукоять меча, но замер, когда сообразил, что кирка Гегеля вдруг оказалась у него под подбородком, железное острие холодило адамово яблоко.

– Рассказывай, Понц, – улыбнулся Манфрид.

Альфонсо покосился на Джакомо, который принялся орать на него, мол, делай все, что прикажут эти сумасшедшие бандиты. Гроссбарты не одобрили переход на непонятный им язык, и Гегель прижал свой инструмент к горлу Джакомо так, чтобы поранить кожу. От этого чужеземец мгновенно затих, прожигая взглядом кузена. «Потом избавимся от этих иностранных ублюдков», – подумал Альфонсо и исполнил приказ Манфрида.

– Женщина, она… для Алексия Барусса, – проговорил Альфонсо, надеясь, что этого хватит.

Не хватило.

– Это кто такой? – спросил Манфрид и ткнул итальянца арбалетом, так что наконечник поднялся и уперся Альфонсо в дублет.

– Он капо… э-э-э, морской капитан, – промямлил Альфонсо. – В Венеции. Она – его, мы ее для него забрали, везем домой.

– А что она делает в наших краях? – продолжил допрос Манфрид.

– Она была в… – Альфонсо прикусил губу и почти правильно угадал: – В аббатействе. Несколько лет провела в аббатействе в вашей империи, теперь мы ее забрали. Если что-то случится с нами или с ней, он будет вас преследовать до самой вашей смерти и покарает…

– Ага, я понял, – Манфрид опустил оружие. – А теперь заткнись. И лучше вам обоим помнить, что вы обязаны нам жизнью.

Гегель последовал примеру брата, вытер пятнышко крови с плеча Джакомо и снова повесил кирку в петлю на поясе. Джакомо расслабился, прикоснулся к шее и разразился тирадой, обращенной к Альфонсо, который в свою очередь объяснил, что братья явно тронутые луной и с ними нужно соответственно разобраться. Если не сейчас, то потом.

– Выходит, монашка? – спросил брата Гегель.

– Скорее сладкая крошка, которую он хотел припрятать, пока жена умрет или что-то в этом роде. Не сказали, мол, дочь, сестра или еще кто, но мало ли. Понцик-то ушами не вышел, – проворчал Манфрид и осторожно прикоснулся к своему рваному уху.

Когда Эннио вернулся из коридора, он был бледен и дрожал. Альфонсо и Джакомо заговорили разом, но Манфрид врезал Альфонсо по уху, чтоб говорил по-людски или молчал в тряпочку. Эннио сурово взглянул на братьев, но, казалось, его мысли занимало что-то другое. Он поспешил к двери и убедился, что она крепко заперта на засов, а затем подтащил еще одну скамью к огню. Остальные следили за ним во все глаза. Вздохнув, возница отобрал у Альфонсо бутылку.

– Иди, принеси мешок с зерном и свари каши, – устало приказал Эннио.

Альфонсо заворчал, но ушел в темный коридор.

– Гроссбарты, – сказал Эннио, – все вопросы нужно задавать мне, а не моим спутникам, ибо они ничего существенного вам не расскажут.

– Уж не знаю, где тут правда, – бросил Манфрид. – Эта девчонка капитану кто – родня или родню рожать будет?

– Само собой, это не ваше дело, – ответил Эннио и недовольно посмотрел на вернувшегося Альфонсо.