– Не по своей вине! – ответил араб, устало поднимаясь с помощью костылей, а потом ударил своего обидчика с ошеломительной скоростью.
Араб притворно замахнулся, будто чтобы отвесить ему оплеуху, но на самом деле пнул ногой под колено, и Гроссбарты с удивлением заметили, что одна нога у него не из плоти и крови, а из дерева. Конкурент с воплем рухнул в канаву, и одноногий араб сломал один из своих костылей о его спину, продолжая балансировать на втором.
– Пошли, араб! – расхохотался Гегель, дивясь такой удаче.
– Остальные – проваливайте, – бросил Манфрид и замахнулся на нищих булавой. – И шевелитесь, а то мы с вами по-плохому поступим.
Щуплый араб поджал губы, огорченный потерей костыля, но стоны поверженного противника послужили ему хоть каким-то утешением. Гегель и Манфрид подступили к новому проводнику, чтобы как следует рассмотреть первого в своей жизни араба. Тот вонял, как свиной понос, так что Манфрид хорошенько глотнул шнапса, чтобы прочистить ноздри и голову. Араб ухмыльнулся ему чернозубой улыбкой, подобрался ближе и потянулся к бутылке. Он, конечно, понимал, что нельзя просить о таких дарах высокородных господ, но сомневался, что дерзкие горлопаны относятся к этой категории.
– Руки при себе держи, вонючка, – буркнул Манфрид, – а то без рук останешься.
– Вы подумали, что я… нет-нет-нет, это досадная ошибка, я бы никогда даже не подумал, ни разу в жизни, видит Бог и все святые, нет-нет-нет, – затараторил араб, испуганно прикрываясь ладонями так, чтобы костыль оказался у него под мышкой.
– Где у Гуся гнездо? – спросил Гегель.
– В его поместье, наверное. Или это загадка? Я просто обожаю…
– Черт побери, где его дом? Поместье там или еще что, – взорвался Гегель, который уже начал жалеть, что поверил нищему, и поклялся Деве Марии, что, если этот подонок не отведет их прямо к гнезду Гуся, Гегель его придушит. Медленно.
– Быть может, переждем непогоду? – предложил араб, глядя из переулка на плотную стену ливня. – Благодаря убедительности ваших доводов у меня и мне подобных не остается ни малейшего сомнения в том, что эти негодяи ныне покинут свой очаг, наилучшим образом предуготовляя его для нас.
Мартин просветлел лицом и сделал шаг вперед, но Гегель встал на пути священника: теперь уже он хотел побыстрее разделаться со всеми делами. Помотав головой, чем огорчил Манфрида даже больше, чем Мартина, Гегель знаком приказал вонючему нищему подойти еще ближе. Понизив голос, он коротко бросил:
– Мы хотели бы попасть туда прямо сейчас, если ты не против, друг.
– Погоди-ка, – проворчал на их внутреннем жаргоне Манфрид, – погреться у огня нам вовсе не…
– Нет смысла согреваться только для того, чтобы потом снова промокнуть и замерзнуть, – перебил его Гегель. – Так что ноги в руки.
– Если нам суждено выйти в грозу, – вздохнул араб, – идемте, ибо лодку нам не отыскать в столь поздний и дождливый час, а пешком туда идти не так уж близко. И, боюсь сказать, – обратно, туда, откуда вы пришли.
Проводник вывел братьев и монаха на улицу и замер рядом с их насквозь промокшей спутницей. Под тяжелым взглядом Манфрида он задерживаться не стал и поковылял дальше своей странной походкой. Миновав причал, где они высадились, араб провел спутников немного дальше по улице, затем свернул в глубь острова, точнее, так им показалось. Оставив позади несколько узких скользких переулков, они оказались на берегу другого канала. Он был настолько похож на предыдущий, что Гроссбарты начали ворчливо прикидывать, что сделают с этим негодником, если на поверку он окажется ровно таким обманщиком, каким сейчас выглядит.
Они перешли мост и снова углубились в извилистые переходы, которые вывели их к новому каналу, а потом к мосту. Спутники трусили друг за другом, и только Манфрид заметил, что женщина легко вырвалась бы вперед, если бы дорогу ей не преграждала коренастая фигура Гегеля. Больше она не дарила ему ни песен, ни улыбок, и Гроссбарт задумался, какая судьба ждет красавицу там, куда они ее ведут.
Араб неумолчно тараторил о необходимости сохранять тишину ввиду вспыльчивого темперамента и меткости местного населения, но даже Мартина ему не удалось втянуть в разговор. Руки священника онемели, в ногах пульсировала боль, на голове кровоточила ссадина, полученная от падения на причал. Он так нагрешил, что несколько лодочников могут оказаться на следующее утро пред Судией, а не в кругу семьи. Теперь с ним еще пытается болтать неверный. Отцу Мартину было очень плохо.
В конце концов – довольно много времени спустя – они подошли к самому узкому и темному тоннелю-переулку из всех, какие им встречались в этом городе. Учитывая опыт прежних встреч с чужеземцами, Гроссбарты были готовы к предательству. Им показалось правдоподобным, если не очевидным, что араб долго водил их кругами по городу, пока его сообщники готовили засаду.
– Порезаться хочешь? – прошипел Манфрид, ухватив араба за волосы и прижав кинжал к его горлу.
Тот разразился очередным потоком заверений и клятв в верности, но почему-то не казался насколько перепуганным, насколько хотелось бы Манфриду. Когда они вошли в переулок, Манфрид крепко держал араба за плечо, а за поворотом они увидели за толстой стеной темный монолит дома – огромного, размером с целый монастырь. Арабу хотелось, чтобы очередная вспышка молнии сделала их явление еще более впечатляющим, но гроза как назло миновала. Манфрид отпустил его и присвистнул. Мартин неодобрительно поцокал языком, узрев столь неблагочестиво выставленное напоказ богатство. Гегель даже пернул, пытаясь замаскировать охвативший его трепет.
Путь к дому из переулка преграждали массивные кованые ворота, и за решеткой братья различили две фигуры у небольшого костра. Стражи, должно быть, что-то услышали, поскольку быстро направили арбалеты во тьму, туда, где стояли Гроссбарты. Прежде чем Манфрид успел еще раз укорить себя за то, что поверил никому не известному арабу, один из сторожей закричал, и на его зов бегом явились еще пятеро крепких мужчин. Они тоже были вооружены арбалетами, и все вскоре оказались направлены в сторону переулка.
Несколько сторожей что-то пролаяли по-итальянски, и Мартин быстро вышел на свет, чтобы ответить на том же языке. Женщина двинулась вперед, чтобы встать рядом с ним, но Манфрид этого даже не заметил, поскольку хватал араба за руку, в то время как Гегель держал его за другую. В свободных руках каждый из братьев сжимал свой любимый инструмент. Манфрид задал арабу вопрос:
– Твоя работа?
– Что вы! Нет-нет-нет! – Араб решительно замотал головой.
– Пора проверить его честность, – сказал Манфрид брату и без стеснения выволок попрошайку на свет.
Гегель и не думал сомневаться в решении брата, поэтому шагнул вперед одновременно с ним, и все трое разом выступили из темноты. Сторожа еще более встревожились, увидев двух мускулистых бородачей с оружием, которые держали чрезвычайно взволнованного нищего, и женщину с закрытым вуалью лицом, облаченную в мокрое до нитки платье.
– Очень теплый прием, – сказал Гегель скорее для ушей стражников, чем для брата.
– Видать, придется забрать нашу спутницу в более умеренный климат, – согласился Манфрид и сплюнул в сторону сторожей.
Язык вдруг присох к горлу Манфрида, когда он осознал, что, если это и вправду дом Гуся, он может никогда больше не увидеть прекрасную деву. Если так удастся добраться до Гипта, конечно, ничего не поделаешь, но отдать ее за просто так, после всех испытаний, которые они прошли, было бы невыносимо. Он еще крепче сжал руку своего пленника и оружие. Араб и Мартин одновременно замолчали, но голос Гегеля звучал все громче, как и выкрики сторожей, которые что-то болботали на своем языке.
– Я вроде услышал, что кто-то из вас сказал «Эннио»? Да, знал я этого пиздюка. Помер он! Помер, свинорылы хреновы!
Гегель стоял, гордо выпрямив спину, а Мартин скорчился так, что едва не касался лбом коленей и притворялся, что молится, лишь бы уйти с линии арбалетного огня. Араб так извивался, что братья его отпустили по доброй воле, и теперь он горько скорбел, что не потребовал заплатить вперед.
– Говоришь, мой брат умер?
Новый человек – в чистой и цветастой одежде – вышел вперед и открыл ворота. В одной руке он держал тоненький меч, в другой – бутылку.
– Ага, печально, конечно, но помер он лучше, чем жил, – ответил Гегель, которого слегка смутил пестрый костюм незнакомца, но сильно обрадовало то, что он умеет говорить на нормальном языке.
Они долго смотрели друг другу в глаза, прежде чем незнакомец отвел взгляд.
– Трудно поверить, – произнес он, отпил из бутылки, а затем произнес что-то неразборчивое и взмахнул мечом перед арбалетами сторожей – те опустили оружие. Незнакомец склонил голову и потер лоб. – Глупо надеяться, что Альфонсо и Джакомо просохли, прежде чем явиться сюда?
– Не знаю, с чего бы стоило надеяться, что такие никчемные отбросы выживут в испытаниях, погубивших человека получше, – сказал Манфрид.
– Никчемные? – вскинул голову незнакомец и гневно воззрился на Манфрида.
– Про второго с такой точностью сказать не могу, но старина Понц, можно сказать, прикончил твоего брата. Но Аль Понц получил по заслугам, и поскольку второй был ему родней, то и про него слез лить не стоит.
Манфрид скрестил руки на груди.
– Он убил Эннио?
– Будь у него три клинка, он бы их попробовал всадить в спину каждому из нас, – объяснил Гегель. – Но силенок не хватило, так что он попробовал договориться, чтобы нас уложили, а его не тронули.
– Ложь! – незнакомец сплюнул.
– Ты назвал нас лгунами? – шагнул вперед Манфрид. – Нас?! Ты за языком следи, виносос, а то я его тебе туда натяну, где полегче следить будет.
Свистнул меч, арбалеты взметнулись, и араб на всякий случай спрятался за спиной у Гегеля. Брат Эннио орал на них на своем языке, его лицо побагровело. Закончив тираду, он некоторое время хватал ртом воздух и с ненавистью буравил братьев взглядом. Ветер доносил лишь треск дров в костре. Гегель почуял, что ситуация может заметно ухудшиться, если не прояснить ее, и, слишком встревоженный, чтобы заметить араба у себя за спиной, закричал в ответ: