– Есть у меня слабости! – возопил Мартин, который не мог вынести унижения, когда о нем говорили в его же присутствии, слишком долго ему это приходилось терпеть в заточении. – Но все испытания я выдержал, все до единого! О, Элиза, бедная, бедная Элиза, я пытался, изо всех сил пытался, но я был слаб! Но ни единой женщины я не коснулся с греховным побуждением с того самого дня, как облачился в сутану! Однако в эти забытые времена это уже не важно, ибо все, что должно было истечь, истекло, остались до Последнего Суда лишь дважды проклятые, дважды падшие! Но все равно противлюсь я искушению, ныне, и присно, и во веки веков!
Он залпом допил и со стоном повалился лицом на стол.
– Вот дерьмо, – подытожил Родриго после короткого молчания.
– И даже хуже, – протянул Манфрид.
– А что он сказал-то? – спросил Гегель.
– Ты сам все слышал, – буркнул Манфрид, наливая себе еще вина.
– Ну да, но что это значит? – не сдавался Гегель.
– Значит, что мы уже не просто укрываем вас двоих, – вздохнул Родриго. – Неприятности будут куда больше, если мы его не выдадим.
– Кому? – спросил Гегель.
– Церкви, стражникам дожа, кому угодно. Его разыскивают, как и вас двоих.
– А за что нас разыскивают? – заинтересовался Манфрид, который вдруг заподозрил, что араб, похоже, не соврал.
– За убийство, поджог и некоторые иные злодеяния – менее пристойные. Не думайте, что мы вас просили оставаться в усадьбе, чтобы подольше не расставаться.
Родриго все время поглядывал на Барусса, ища поддержки, но капитан с отсутствующим видом уставился в стену.
– То-то я удивился, – заметил Гегель, принимая у брата бутылку. – Только не думай, если бы мы хотели еще чего купить или покутить, упорхнули бы, как гуси по зиме, а вернулись, когда и если бы захотели. Но что в итоге мы ведь не выдадим его этим еретикам.
– На всякий случай уточню: под «еретиками» ты имел в виду святых отцов Церкви? – медленно проговорил Родриго.
– Ага, тех, что думают, будто носить шелка да драгоценности – форма служения. Сам знаешь, ну, еретиков, – ответил Гегель.
– Нас всех сожгли бы, если бы о ваших воззрениях узнали, – прошипел Родриго.
– За языком следи, парень, – рыгнул Манфрид. – Этот священник – лучший, какого мы видели за всю жизнь, и, пока он сам того не докажет, всякий, кто его обвинит в ереси, служит Нечистому.
– Нам конец! – заорал Родриго, вскочил и сшиб ноги Гегеля со стола, так что вино полилось на спящего Мартина. – Вас им не выдавать было трудно, но вместе с ним – просто невозможно! Они уже готовят штурм, а если не штурм, то осаду! Вызвали инквизитора, а мы укрываем его подозреваемого! Конец нам и вечное проклятье!
– Сядь, – устало приказал Барусс. – Вопить, как этот упившийся церковник, толку мало. Если хочешь перерезать швартовы и лечь на собственный курс, я тебя не держу.
Родриго дрожал. Он не сел, но и не ушел, и не перебивал капитана.
– Гроссбарты за него поручились, нам этого довольно, – продолжил Барусс. – К тому же Церкви не стоит бояться. Истинные венецианцы никогда перед Папой трястись не будут. Попы нам грозили отлучением, еще когда мы с твоим отцом торговали с сарацинами много лет назад. Ни его это не пугало, ни меня.
– Но вас не поймали на горячем, – сдался Родриго.
– А кто сказал, что теперь поймали? – веско спросил Барусс. – Пусть подозревают что хотят, но на нас ничего не повесят, пока не убедятся наверняка. А они не убедятся, пока не выломают ворота. Уже поздно, так что явятся по нашу душу не раньше завтрашнего утра.
– Именно! – Родриго снова била дрожь. – Мы не можем с ними всеми драться, а корабль еще не готов!
– Отцу твоему следовало назвать тебя Томмазо[30]! – взревел Барусс и вскочил. Теперь он трясся даже сильнее, чем Родриго. – Ты что, уже не веришь своему капитану? Сомневаешься во мне? Думаешь, я так к креслу прирос, что позволю каким-то солдатам или прелатам мне глотку перерезать? Думаешь, я сдам своих верных людей, а не буду за них драться?
– Капитан, я… – промямлил Родриго, глядя в пол.
– Гроссбарты, вон! И священника заберите! – рявкнул Барусс. Когда братья подошли к двери, он добавил: – К вечерне придите ко мне в комнату, обдумаем свою военную хитрость. А пока мне надо подавить бунт на корабле.
Затем он повернулся к Родриго. К облегчению юноши, гнев капитана выветрился, осталась лишь хитрая ухмылка.
Гроссбарты легко могли просто нести Мартина, но братья предпочли взять его за руки так, чтобы ноги волочились по полу – заодно снесли несколько мелких столиков по пути. Монах всю дорогу исходил слюнями и стонал, а потом оказалось, что третья комната заперта, так что Гроссбарты просто уложили его на пол в спальне Гегеля. Братья подняли крик и орали, пока не прибежала горничная Маргарита, помощью которой они заручились, чтобы перенести кровать Гегеля в комнату Манфрида, лишь бы не спать в одной комнате с Мартином. Справиться с задачей им удалось, лишь сломав раму, выдрав матрас и произведя неизгладимое впечатление на четверых крепких наемников на службе Барусса.
Шагая по темному тоннелю под усадьбой, чтобы исполнить приказы капитана, Родриго вновь вспомнил о своем погибшем брате Эннио. Гроссбарты принесли в его жизнь столько безумия, что у юноши толком не было времени, чтобы поразмыслить о своих проблемах, а не о делах Барусса. Однако новый, катастрофический поворот вновь заставил его задуматься, как братья Гроссбарты могли повлиять на гибель его последнего родственника, и как он сам мог бы предотвратить смерть Эннио, если бы поехал с ним, а не остался дома. Родриго твердо решил, что, как только все это кончится, он пойдет в церковь, и по его щеке пробежала одинокая слеза. Если бы он знал, какой хаос и неразбериха ждут его, плакал бы навзрыд.
Точно над Родриго Аль-Гассур шпионил за ремесленниками, которые трудились в саду. Несколько недель эти люди приходили на рассвете и уходили на закате: весь день валили плодовые деревья, обрезали ветки и связывали их. Судя по тяжеленному валуну, который привезли на двор, а потом приладили к одному из концов, устройство было близко к завершению. Теперь мастеровые хлопали друг друга по плечам после успешного испытания: они подняли камень вверх и позволили ему снова упасть. Хуже того, посмотреть на это явился сам капитан, кухарка вынесла еду и питье, а ее муж Несторе установил масляные лампы: все явно шло к тому, чтобы уговорить мастеров поработать в ночь. Если бы Аль-Гассур и вправду видел тот бой, в котором якобы потерял ногу, он бы сразу узнал эту машину.
Оставив Мартина медленно приходить в себя, Гроссбарты пошли в спальню капитана – впервые за много месяцев, что они провели под его крышей. Комната располагалась по другую сторону привратного зала и занимала целое крыло. Постучав в дверь, ответа братья не получили, но потом Барусс вдруг возник позади них, на лестнице. Капитан высоко поднял голову, и его изломанные зубы блестели в лучах заходящего солнца, которые лились в окна. Отперев медную дверь, он поманил Гроссбартов за собой.
Все трое очутились в клетке: толстые железные прутья тянулись от пола до потолка так, что у двери образовалась вместительная камера. Лишь заперев за собой дверь, Барусс извлек другой ключ и открыл дверцу клетки. Его комната превосходила размером большинство зданий, в какие братья входили за свою жизнь. Справа прямо в пол была вделана громадная ванна – от одной стены до другой. Перешагнув небольшой акведук, уходивший от ванны в противоположную стену, Гроссбарты приметили массивную кровать и письменный стол. Повсюду, кроме бассейна, валялась богато украшенная одежда. Оба мгновенно опознали блеск рассыпанных монет под грудами костюмов. Даже соленый запах из ванны лишь подчеркивал величественную обстановку.
– Лишних предосторожностей не бывает, – объяснил Барусс, закрывая клетку на ключ.
– Прям шикарно, – протянул Гегель.
– Ага, – согласился Манфрид, внимание которого к себе мгновенно приковала ванна: под поверхностью воды мелькнула тень, так что даже волны не пошли; Гроссбарт задержал дыхание, но она так и не вынырнула.
– Нравится, да? – спросил Барусс, встав перед Манфридом и загородив ему вид.
– Что? – моргнул тот.
– Моя собственность.
Добродушный Барусс из коридора испарился, сменившись его вздорным двойником.
– Ясное дело, – ответил Манфрид, глядя прямо в глаза капитану. – Только дурак не оценил бы того, что у тебя есть.
– Оценил или пожелал для себя? – нахмурился Барусс.
– Оценил, конечно, – вмешался Гегель. – Мы же тут по твоей милости, не забывай.
– Ага, капитан, – включился Манфрид и попытался вытрясти из головы туман. – Зачем ты нас позвал сюда во время вечерни, когда нам пристало бы молиться, как всем прочим?
– Молитесь со мной, Гроссбарты.
Голос Барусса дрогнул, и капитан упал на колени перед большим алтарем в алькове, ухватив братьев за плечи и потянув за собой на пол. Он склонил голову так, что борода окутала шею, и зашептал на каком-то новом, не известном братьям языке, а из-под прикрытых век полились слезы. Гроссбарты забубнили молитву на собственном наречии, обращаясь к ростовой статуе Девы Марии с просьбой даровать им терпение, силу и вдохновение. И много золота.
Затем голос Барусса стал жестче, слова вновь зазвучали на понятном языке, и братья принялись вторить его торопливой молитве аминями:
– И даруй рукам нашим и душам нашим силу уничтожить тех, что стоят на нашем пути, нам, царям среди свободных, нам, снесшим муки Иововы, выдержавшим испытания Авраамовы, без отсрочки и отдохновения. Мы не позволим врагам своим оклеветать нас и через нас – Господа и не покоримся тем святотатствующим идолопоклонникам, что правят градом сим и самой Церковью. Мы станем мечом Его и отмщеньем Его против тех, кто предали Бога и человека!
Барусс уже не говорил, а ревел, и от его зверской хватки на плечах братьев остались синяки:
– Мы станем всадниками возвратившимися, Бичом Божиим! Мы про