Войдя в дверцу за центральной лестницей, он махнул рукой в сторону столовой.
– Проследи, чтобы твой брат не убил нашего второго заложника, а сам этот олух не узнал про наш план. Я вернусь, как только покончу с одним своим делом.
Лицо Барусса потемнело, когда он поспешил в сторону кухни, а Гегель и Мартин отправились посмотреть, чем занимается Манфрид. Вытаскивая ведро живых сардин из-под кухонного стола, Барусс заметил Родриго, который выбирался из погреба после очередного набега на вино. Топая обратно через кухню, Барусс повернулся к раскрасневшемуся юноше.
– Знаю, что со мной бывает нелегко. Да что там, почти всегда, – проговорил капитан, глядя в ведро. – Я бы сгинул давным-давно без тебя и Эннио, и мне жаль, что так все разыгралось до сего часа. Жаль, что так вышло с твоим братом, сынок. И с твоим отцом.
– Я… хм, благодарю… спасибо, большое спасибо… – промямлил Родриго, который не нашелся с ответом на слова, которые уже и не надеялся услышать.
– А теперь – за дело, и соберись, а то я выброшу тебя за борт, – подмигнул Барусс, который на миг забыл о своей цели. Но рыба плеснула, так что вода забрызгала его сапоги, и спокойный миг миновал. – Не стой столбом и бутылки треклятые брось! Иди к Гроссбартам и пошли их ко мне. Если этот спесивец начнет юлить, убей его.
Барусс побежал обратно в привратный зал, оттуда – вверх по лестнице, не задумываясь, чем это ему глаза на миг застлало на кухне. Не в силах согнать с лица счастливую ухмылку, Родриго помчался по коридору, увидев, как капитан скрылся на втором этаже. Арбалетчики чуть не пристрелили юношу, когда тот вломился в комнату, и сдерживаемая радость вырвалась из его груди взрывом истерического хохота, вызванного картиной, которую Родриго увидел в столовой.
Из одежды на французском рыцаре осталась только набедренная повязка. По обе стороны от него стояли Гроссбарты: Манфрид натянул верхнюю часть его лат, а Гегель неуклюже прилаживал поножи на свои кривые ноги. Пьяный Аль-Гассур в железном шлеме сидел в кресле капитана и время от времени неуклюже просовывал горлышко бутылки под вытянутое забрало. В другом кресле растянулся Мартин; ворованное кардинальское облачение висело на его тонких руках, как смоченные в крови крылья летучей мыши. Приладив на место железный гульфик[34], Гегель постучал по нему костяшками пальцев и со значением усмехнулся кипящему шевалье.
– Капитан просит вас в свои покои, – отсмеявшись, сообщил Родриго. – Я останусь стеречь француза.
– За ртом его следи зорче, чем за всем остальным, – посоветовал Манфрид.
– Но без железок своих он уже не так много болтает, – заметил Гегель, и братья ушли.
Со звоном и лязгом Гроссбарты поднялись по лестнице, при этом оба думали, что брату досталась лучшая часть громоздких доспехов, которые в разрозненном виде еле держались на их телах. Капитан впустил их и впервые заметил араба. Он ввел их в комнату, но дверь и клетку оставил нараспашку, указав на несколько открытых сундуков. В них поблескивали монеты, другие россыпью покрывали ковер. Гроссбарты скрыли изумление и алчность куда лучше Аль-Гассура, который облизнул губы и поставил костыль так, чтобы он мог зацепиться за край ковра и позволил арабу растянуться на полу. Но прежде чем он успел привести план в исполнение, Барусс обратился к ним, и при его словах в горле араба комом встала благодарность.
– Вынесите это в сад, – приказал капитан, – и живо, потому что, насколько я знаю Страфаларию, нам сильно повезет, если он оставит нам время до заката.
– Дозволено ли мне будет наполнить мешок, ибо калека не сможет нести целый сундук? – спросил Аль-Гассур.
– Вон там стоит ведро, – Барусс кивнул в сторону бассейна, к которому Манфрид бросился прежде, чем араб успел пошевелиться.
– А зачем мы их тянем в сад, вместо того чтобы спустить сам знаешь, куда? – спросил Гегель, не сводивший глаз с брата.
– Это хитрость, дорогой мой Гегель, – объяснил Барусс, поднимая один из сундуков, – уловка, чтобы отвлечь горожан. В корыте Анджелино мы не сможем даже выйти из гавани, если кто-то увидит, как мы поднимаемся на борт. Нет, нужно все глаза направить в другую сторону – на развалины особняка дожа, пожар в моей усадьбе и чудо золотого дождя на улицах! Спешите, псы, спешите!
– Не смей называть меня зверем, – проворчал Гегель, поднимая другой сундук.
Аль-Гассур притворился, будто подвязывает подол своего балахона, когда в него прилетело, больно ударив по пальцам, ведро. Манфрид расхохотался, когда араб рухнул на пол с тайной радостью от того, что хозяин облегчил ему задачу. Он застонал и принялся кататься по полу. Прежде чем Аль-Гассур достаточно оправился, чтобы встать, его остроносые туфли и тайные кармашки проглотили примерно дюжину дукатов.
– Хватит корчиться, – приказал Манфрид, схватив Аль-Гассура за ухо.
– Простите, простите, – всхлипнул араб, неуклюже наполняя монетами ведро – и свои рукава.
Все потрусили вниз и вышли в сад, а потом на глазах озадаченных наемников вывалили содержимое сундуков в ковш поверх вонючего трупа кардинала Бунюэля. От этой картины все трое расхохотались, и Аль-Гассур покорно присоединился к господам. Отдышавшись, Барусс повернулся к остальным и утер пот с порозовевшего лба.
– Давайте обратно, – приказал капитан, – еще одна ходка.
Радость от еще одного похода за сокровищами обратилась в ярость, когда они увидели громадный якорь у одной из стен привратного зала. Затем последовали проклятья, ругательства, кряхтение и мычание, но в конце концов исполинский кусок железа улегся рядом с трупом Бунюэля в засыпанном монетами ковше.
– Очень, – выдохнул запыхавшийся Барусс. – Важно. Чтоб. Мы. Не. Жахнули. Слишком. Рано. Черт.
– По твоему слову, – сказал Гегель и пожал плечами, глядя на Манфрида. – А теперь давай добудем вина и сосисок.
Барусс облизнул губы:
– Мудрое решение.
Манфрид обошел махину и направился к задней двери в кухню. Но прежде пресек все попытки Аль-Гассура задержаться в саду. Гегель напомнил арбалетчикам у задней двери о судьбе, которая ждет воров, а Барусс добавил, что вскоре все они отплывут из города с куда большим богатством в трюме. В столовой шевалье Жан попытался подкупить Родриго и теперь сидел с расквашенным носом. Вопреки манерам и богатой одежде, юноша не принадлежал к благородному роду землевладельцев и ненавидел тех, кто принадлежал.
Наемники тоже презирали шевалье Жана – за его счастливое происхождение и родовые земли, но, в отличие от пьяного Родриго и воинственных Гроссбартов, с каждым оскорблением, которое сносил аристократ, и каждым богохульством, которое провозглашал Мартин, их страх рос. Так что наемники, как и шевалье Жан, были уверены: к концу дня все они будут болтаться в петлях – если не случится чудо.
XXIПылающая страсть
За час до заката пятьдесят копейщиков сменили своих соотечественников у ворот усадьбы капитана. Двое людей Барусса с тревогой ждали прибытия переговорщика от дожа, который предложил им высочайшее помилование, если они беспрепятственно пропустят внутрь солдат дожа, если и когда такой приказ будет отдан. Услышав об убийстве кардинала, наемники решили, что не хотят становиться жертвами неизбежной бойни и потому примут подобное предложение. Начальник копейщиков дожа утверждал, что их сюда прислали, чтобы не допустить бегства преступников, но в знак искренней преданности люди Барусса тут же сообщили ему о смерти Бунюэля. Поскольку венецианские солдаты были совершенно равнодушны к судьбе какого-то французского фата и подозревали, что дожу на него тоже плевать, начальник потребовал немедленно впустить своих копейщиков. Один из сторожей поспешил к воротам, но стрела, выпущенная из окна дома, пронзила предателю ногу, так что он с воем покатился по земле. А затем все покатилось в тартарары. До сего дня венецианцы вполголоса повторяют, что тогда Господь отвратил взгляд Свой от Венеции.
Услышав крики у ворот, Барусс высвободил рычаг требушета[35], и Гроссбарты радостно завопили, увидев, как якорь, монеты и мертвый кардинал взлетели прямо к закатному солнцу. Родриго бежал по второму этажу, поскольку на первом уже полил каждую комнату маслом. Арбалетчики, которые прежде сторожили рыцаря, теперь стреляли из окон бывших комнат Гроссбартов, а шевалье Жан и Мартин смотрели на катапульту с террасы.
Шевалье Жан был потрясен; желание броситься бежать на другую сторону дома угасло, когда он увидел решимость Барусса. Трое арбалетчиков, оставшихся с ними на террасе, издали три крика и сделали три выстрела, когда копейщики выбежали на двор, обогнув дом со стороны конюшни. Мартин юркнул внутрь, следом за ним помчался шевалье Жан, который испугался, что его может ранить шальной арбалетный болт или убить на месте один из спасителей, не опознавший рыцаря без доспехов.
Из окна на солдат перед входной дверью упала масляная лампа, и несколько человек запылали, как факелы, но потом человек Барусса получил стрелу точно между глаз. Наемник накренился вперед на подоконнике, пока двое его товарищей отступили в зал. На сей раз дож прислал множество лучников, чтобы исправить утреннюю ошибку. Двое выживших охранников увидели в коридоре Родриго, который нервно смеялся на бегу.
Земля вздрогнула под ногами Гроссбартов, когда упал противовес, а наскоро собранная катапульта треснула и развалилась у них за спиной. Уже на первом шаге к дому Аль-Гассур понял, что его нагонят копейщики, так что араб выхватил нож, рассек ремень, удерживавший его якобы отрубленную ногу, бросил костыль на плечо и припустил следом за хозяевами.
На террасе арбалетчики Барусса сделали второй залп, их коллеги из отряда дожа ответили тем же. Двое наемников упали, пронзенные множеством стрел, а третий как раз наклонился, чтобы взять масляную лампу и бросить в нападавших. Когда Гроссбарты во главе с Гегелем взбежали на террасу, каждому досталось по несколько болтов. Они отскочили от плеч Манфрида и ног Гегеля – краденые доспехи спасли им жизни. Аль-Гассур отстал от братьев настолько, что счастливо избежал залпа.