– Потом, – отмахнулся Манфрид. – Зови меня, когда луна встанет, такой блеск мне по глазам бьет.
– Остальных мы сейчас наверх пошлем, – добавил Гегель и поспешил за братом, чтобы сказать ему по-гроссбартски: – Капитан вроде сильно поправился, как очутился на воде, и говорит мудро, по сути, только какие он выбрал слова – вот что меня удивляет.
– Это как? – буркнул Манфрид, пригибаясь под парусом.
– Черт, сам не знаю, просто не по себе. Вот он сказал «до конечной цели» добраться. По-всякому мог сказать, а сказал «до конечной цели».
– Ну и?
– Это может значить, мол, до конца путешествия.
– Ясно, что может, дурачок.
– Так ведь может значить и то, что нам конец! «Конечная цель». Я бы так не сказал, точно не сказал.
– А ты бы небось изысканно выразился по-французскому или по-латыньскому? Ты ж учитывай, что он хоть и римский парень, но не священный и не имперский, как мы с тобой, так что, видать, просто слов лучше подобрать не может. Но все же понятно сказал – для меня понятно, по крайней мере. Я-то не ною и не хнычу из-за каждого слова!
Братья добрались до трапа, ведущего под палубу. Женщина оказалась прямо перед ними – стояла на носу, обвив руками леер. Манфрид взобрался на бак, повторяя себе, что полез сюда, а не вниз, исключительно для того, чтобы отвязаться от нудного братца. Гегель отлично понял, куда и зачем потянуло Манфрида, и последовал за ним.
– Ты эту торбу из головы выбрось, – тихонько прошептал Гегель, чувствуя истинную причину внезапной ярости брата. – Не принесет оно тебе добра, никакого не принесет. Хочешь на что смотреть, смотри на Деву Марию.
– Ты сам теперь за словами следи, – прорычал Манфрид, обернувшись к Гегелю. – «Оно» ведь на деле «она», как и сама Дева.
– Оно – драное создание, ведьма! – зарычал в ответ Гегель. – У тебя глаз всегда был острее моего, когда это ты его вишневым вареньем замазал?
Манфрид подумал, а не расквасить ли Гегелю толстый нос, чтоб тот сам вишневым вареньем умылся. Но прежде чем он успел поднять руку, более сильный импульс взвился в его голове, как взбешенный угорь. Манфриду вдруг сильно захотелось схватить Гегеля и перебросить через леер в море, но это желание миновало так же быстро, как пришло. Манфрид вдруг почувствовал головокружение, медленно повернулся и поднял глаза.
Она сидела там же, где и прежде, подставляя тело брызгам волн, но теперь женщина смотрела на него. Она поджала нежные губки, ее глаза сверкали, и красавица мягко улыбнулась, а длинные волосы вились по груди и шее.
– Я тебя прикончу, прежде чем его трону! – крикнул ей Манфрид, затем помчался вниз по ступеням, потом по трапу. В его груди пылал огонь.
Гегель остался на юте, раздумывая над выходкой и словами брата, обращенными к женщине. Она ответила на его тяжелый взгляд своим, не менее злобным. Ее алые губы искривились в ехидной ухмылке. Он замахнулся, будто чтобы ударить ее, но женщина и бровью не повела.
– Я за тобой слежу, – прошипел Гегель, – треклятая ведьма.
Спустившись с юта и нащупывая перекладины трапа, Гегель чуть не упал, когда представил себе, как Манфрид валится за борт, сжимая в руках эту женщину. Вообразил, как они опускаются все ниже, уходят в глубину, увидел даже себя самого – искаженное толщей воды лицо, беспомощно глядевшее с палубы корабля. Затем они покинули царство света, и в вечном подводном мраке женщина начала превращаться во что-то иное, ее кожа бугрилась и растягивалась прямо в руках Манфрида.
– Ты в порядке? – спросил снизу Родриго, и Гегеля стошнило прямо на него.
Аль-Гассур, шевалье Жан и Рафаэль дружно хохотали над бедой Родриго, а несчастный юноша дрожал от отвращения, но ждал, пока Гегель спустится с трапа, чтобы выбраться на палубу. Родриго понимал, что нельзя тратить попусту пресную воду, даже в таких неприятных обстоятельствах. Гегель сорвался с последних нескольких перекладин и кое-как добрался до пустого стула, а юноша поднялся наверх.
Манфрид вернулся со своей койки с буханкой хлеба, половиной сырного круга и тремя сосисками. Он молча разломил хлеб и сыр пополам, передав меньшие куски и одну из сосисок Гегелю, прежде чем сел на второй стул. Здесь Гроссбарты впервые вкусили однообразие, свойственное долгим морским путешествиям. Братья отослали щуплого моряка, араба, мессера Жана и Рафаэля наверх, чтоб те помогали с парусами, и вскоре в комнате их сменили два других матроса. Они выпили немного пива и поговорили по-итальянски, затем ушли спать. Солнце село, и братья наконец решились поговорить.
– А где Мартин? – спросил Гегель.
– Кардинал валяется на койке и рассказывает что-то стенке, как обычно, – ответил Манфрид, поднимаясь, чтобы нацедить себе еще пива. – Он, похоже, раньше был неортодоксальный, а теперь – невменяемый.
После долгого молчания Гегель откашлялся:
– Что я раньше сказал…
– Уже забыли.
Двойной удар алкоголя и решительного самовнушения убедил Манфрида, что странное желание утопить брата было странным симптомом морской болезни. Меньше всего ему хотелось, чтобы Гегель опять затянул свое.
– Тогда вспоминай и живо. Мне было видение.
– Какое такое видение? – фыркнул Манфрид. – Торба, а в ней гадюка? Я с этим видением знаком собственной персоной. Вот черт, из-за остолопа Рафаэля сам как дурак заговорил.
– Ты меня с крошками не смахивай! – огрызнулся Гегель, а потом добавил уже тише: – Я всегда другой был, ты же меня знаешь, черт, да ты сам мне сказал, что это благословение Девы Марии. Только теперь это не чувство было и не ощущение, а чертово видение. Я его видел!
– Что видел-то? – спросил Манфрид и продолжил, пока Гегель пялился на свои заляпанные блевотиной сапоги. – Что видел, о, великий оракул? Есть что сказать, говори, или не соли мне мозги своими «видениями Девы Марии».
– Не было там Марии, – разозлился Гегель, – а вот ты был. Ты и она. Погружались на самое дно морское. Хуже того, ты туда по собственной воле сиганул, а ее в руках сжимал, будто это мешок с сокровищами.
– Рот закрой, – прошептал Манфрид, но Гегеля было уже не остановить.
– А когда вы очутились там, где солнце не светит, она начала превращаться во что-то… странное. В то, что она есть на самом деле под красивенькой шкуркой, наверное.
– Что значит «превращаться в то, что она есть на самом деле»?
– Ведьмы такое умеют, братец, – процедил сквозь зубы Гегель, пытаясь совладать с вернувшейся тошнотой. – Умеют прятаться, облик менять, выглядеть так, чтобы человек захотел, чтобы не смог отказаться.
Манфрид искренне рассмеялся, и от этого смеха желчь обожгла Гегелю глотку сильнее, чем слова брата:
– Значит, раз мы убили ведьмака в горах, ты вдруг стал авторитетом по таким делам? Может, вместо того чтобы на юга плыть, нам нужно двигать в Прагу: найдешь себе работку в универсалитете, который они там отгрохали, будешь весь мир учить про ведьмовство!
– Слушай, – прохрипел Гегель и вернул желудок из-под горла туда, где ему место. – Слушай.
– Да я слушаю, но ты только долдонишь «слушай-слушай», – улыбнулся Манфрид.
– Нет, не слушаешь! Ты делаешь то же, что обычно, – надо мной потешаешься, а я пытаюсь душу твою спасти – и шкуру заодно.
Гегелю захотелось ударить брата, привязать его к стулу, чтобы его снисходительные глазки увидели видение, обжегшее душу Гегеля.
– Ладно, братец, успокойся уже, чтоб тебя черти взяли. Я слушаю, – вздохнул Манфрид.
– Закрой глаза.
– Чего? – снова расхохотался Манфрид, но смолк, заметив серьезность на лице Гегеля. – Ладно- ладно.
– Теперь представь себе, что ты в Гипте, на большущем старом кладбище, стоишь посреди всех этих королевских курганов и взламываешь дверь в самую здоровую гробницу.
– Это легко. А ты где?
– Заткнись! Представь, что я помер.
– Что? – Манфрид раскрыл глаза. – Не шути с такими вещами.
– Делай, что говорят, ублюдок драный!
– Ладно! Помер ты, братец, помер, как кардинал! А я на самом большом кладбище в Гипте, у самой большой гробницы.
Манфрид закрыл глаза. Воображаемая картина была ему хорошо знакома, поскольку занимала его мысли не меньше часа в любой из дней.
– А теперь подожди, прежде чем ляпнуть что-нибудь, просто подожди. Я скажу, когда ответить на следующую часть. Тут самое важное – придержать язык, если можешь.
Манфрид смолчал, чтобы доказать, что может, хоть ответ и рвался наружу. А Гегель тем временем продолжал:
– Вот ты дверь открыл, а теперь – быстро! – подумай об этом, но не говори, что бы ты там хотел увидеть – здоровую кучу золота или эту женщину, лежащую на полу и улыбающуюся тебе?
Ухмылка Манфрида стухла так быстро, как тело ведьмака из Трусберга, а кровь отлила от лица, но он не открыл глаза. Гегель расслабился, увидев, что серьезность положения дошла до брата. Долгое время оба молчали, наконец Манфрид приоткрыл один глаз, затем другой. Гегелю показалось, будто под веком блеснула слеза, но, может, это было отражение роскошного заката, который они пропустили, сидя в сыром трюме.
– Убьем ведьму! – решительно сказал Манфрид, вскочив на ноги.
– Полегче, господин инквизитор, – проговорил Гегель, встал, чтобы наполнить стакан, и протянуть его бледному брату. – Подумать нужно, как это дело правильно провернуть.
– Просто. Врезать по морде и руки-ноги отрубить. Куски порезать на мелкие части и сжечь. И потом дым не вдохнуть, главное.
– Когда займу кафедру в Праге, замолвлю за тебя словечко.
– Сжигать ведьм надо, это тебе должно быть хорошо известно по личному опыту, да и просто вообще-известно.
– Ежели учесть, что вся эта лодка – куча дров, дело довольно простое, – заметил Гегель. – Можем, правда, сами не морочиться и сразу прыгнуть в море.
– А ты что предлагаешь? Сидеть здесь и ждать, пока ведьмовство из рук вон плохо выйдет?!
– Если ты вроде как признал, что она ведьма, значит, ситуация из рук вон плоха была, а теперь прямо к нам в руки обратно упала. – Гегель указал пальцем наверх. – Вот только сомневаюсь, что благородный Барусс так просто переменит мнение. Подождем, пока он будет внизу, а она – наверху, и просто вышвырнем ее к рыбам.