Рядом с Баруссом лежал окровавленный и связанный Рафаэль. Заговорщики хотели переманить его на свою сторону, но их планы испортил праведный гнев шевалье Жана. Рыцарь настаивал, что этот человек будет хранить верность Гроссбартам, чтобы получить повод хорошенько его избить, а лучше и вовсе прикончить. Петли свисали с реев, но все были согласны, что сначала над братьями нужно поглумиться.
– Это что за вероломство? – возмутился Гегель.
– Ты – бунтовщик, и как капитан этого судна я обязан перед Богом и людьми вас повесить, – выдохнул Джузеппе в ухо Гегелю. – Я говорил Анджелино не браться за этот рейс. Если бы он послушал своего первого помощника, остался бы жив, а вы, псы, уже померли бы.
– Вот уж отблагодарили нас за то, что жизнь вам спасли, – протянул Манфрид.
Шевалье Жан обратился к Джузеппе по-итальянски, моряк перевел его слова на немецкий:
– Он хочет поблагодарить вас за то, что вы помяли его доспехи, и они теперь воняют как пейзанский понос.
Тем не менее рыцарь, разумеется, надел свои якобы помятые и вонючие латы, прежде чем попытаться повесить Гроссбартов. Он пнул ногой обрывок шкота, валявшийся у ног Лючано, и кивком указал на Манфрида. Четверо заговорщиков на некоторое время погрузились в короткий, но горячий спор о том, рискнуть и попытаться связать Гроссбартам руки или вздернуть как есть. В конце концов они решили, что если кто-то из братьев вывернется из петли, их всегда можно пристрелить или зарубить, и от дополнительного связывания отказались.
– Отрубим вам головы, чтобы поднести дожу и вернуться домой! – объявил Джузеппе. – Привезем еще и Барусса, и нас встретят как героев, да еще золото вашего дурня-капитана нам достанется.
– Готов, братец? – спросил Гегель по-гроссбартски.
Но прежде чем Манфрид успел ответить или что-то сделать, Джузеппе побежал прочь по палубе, и веревка вздернула Гегеля на ноги. Подпрыгивая на опухшей ноге, Гегель потянулся рукой к поясу, но все ножи пропали. Он заметил кусочек алого кушака, торчавший из-за мачты, и его уныние расцветилось ненавистью.
– Ах ты, сопливый пиздюк! – прохрипел Гегель. – Ты же с нами должен быть! Помогать биться с Ее врагами!
– Воля Марии исполнится, – ответил Мартин, покорно выходя из укрытия. – Мы – лишь орудия высшей воли.
– Будьте вы прокляты! – взревел Манфрид и саданул локтем шевалье Жана так, что боль от удара по нагруднику отозвалась в плече. – Вы все тут – драные еретики, вот вы кто!
– Жалко, что мы не можем вас сжечь!
Джузеппе потянул снова, и ноги Гегеля оторвались от палубы. Гроссбарт ухватил веревку обеими руками, чтобы петля не сломала ему шею. Раскачиваясь, он попытался достать ногой Джузеппе, но тот лишь подтянул его повыше. Гегель сучил ногами, безуспешно пытаясь найти хоть какую-то опору на парусе за своей спиной.
– Клянусь бородой брата, лучше бы вы нас распяли! – взвыл Манфрид, пытаясь достать ногой Лючано.
– Отличная идея! – согласился Мартин, отрезал два куска веревки и принялся взбираться на мачту, цепляясь здоровой рукой.
– Эй, постой, – окликнул его Джузеппе, – у нас нет ни гвоздей, ни времени.
– На самом деле, – пропыхтел в ответ Мартин, – веревки хватит, ибо самоубиение свершает Господь.
Шевалье Жан спросил у Джузеппе, что за чертовщина тут творится, но вместо того чтобы поддержать нового капитана, рыцарь рассмеялся, когда тот перевел. Эта идея успокоила и осужденных, так что Джузеппе смирился – по крайней мере, в случае первого Гроссбарта. Он подтянул Гегеля еще выше, и вскоре тот качнулся так близко, что Мартин сумел его поймать. Разумеется, это означало, что Гегель мог схватить Мартина, что и сделал, хоть это и означало для него верную смерть.
Петля затянулась на горле Гегеля и стала его душить, а сам он душил Мартина. Потом Гегель заметил рукоятку своего ножа, которая торчала из-под кардинальского облачения, отпустил священника и неуклюже перекинул одну руку через рей. Гроссбарт злобно воззрился на хрипящего кардинала, который чуть не свалился с мачты.
Немного поругавшись с Мартином, Гегель смирился и позволил слабенько привязать свои руки к рею, чтобы снизу казалось, будто он распят. На самом деле локти и ладони его поддерживали. Отсюда он разглядел, что веревка у него на шее переброшена через противоположный рей, так что он все равно повесится, если высвободится или если Джузеппе натянет веревку.
На палубе даже Джузеппе отвлекся на Рафаэля, который перетер веревку о торчащий гвоздь и вцепился в Лючано. Манфрид ухватился за петлю и отпрыгнул в сторону, увлекая за собой шевалье Жана. Рыцарю хватило ума не отпускать пойманного Гроссбарта, и его потащило вперед, когда Манфрид качнулся и чуть не задел Лючано и Рафаэля. Мартин застыл на полпути вниз, незаметно уложил кинжал на рее за левой рукой Гегеля.
Джузеппе осознал, что ситуация изменилась, и налег на веревку Гегеля всем весом, а потом закрепил ее на фальшборте у себя за спиной. Мартин привязал Гроссбарта только для виду, но, когда веревка потянула его в сторону фок-мачты, он не успел вовремя выпростать руки. Гегель ощутил, как веревка врезается ему в шею, мог только хрипеть и молиться.
Манфрид, который по-прежнему висел на собственной веревке, качнулся обратно в сторону рыцаря. Под ними катались Лючано и Рафаэль, которые отчаянно боролись за саблю Лючано. Ноги Манфрида врезались шевалье Жану точно в грудь, и он упал навзничь, но, поскольку рыцарь не выпустил при этом веревку, Манфрид взлетел выше. Джузеппе замахнулся, чтобы ударить по ногам клинком, но прежде чем он нанес удар, Леоне вскрикнул и разрядил арбалет.
У трапа возник Родриго, и болт Леоне пролетел у него над плечом. Моряк в панике начал перезаряжать оружие, а Джузеппе бросился на Родриго, который понятия не имел, что произошло, но поднял меч, чтобы разъяренный первый помощник не зарубил его на месте. Шевалье Жан поднялся на ноги, так что Манфрид опустился ниже.
– Гегель! – выкрикнул Манфрид, заметив Родриго.
Юноша поднял глаза на распятого Гроссбарта и чуть не поплатился за это ухом: сабля Джузеппе едва коснулась его лица. Родриго парировал удар и отступил. Главный заговорщик возмещал недостаток умения яростью, а долгое обучение Родриго мало подкреплялось школой настоящего боя. Поэтому великолепный финт юноши позволил ему обойти клинок противника и ранить его в левую руку, а потом взбешенный моряк снес с головы Родриго часть кожи с волосами.
Перед глазами Гегеля вспыхивали и гасли световые пятна, он сучил ногами и скрипел зубами. Звуки снизу доносились все глуше, боковое зрение заполонили тени, смыкавшие кольцо вокруг растущих проблесков света. А потом и их поглотила черная волна, так что Гегель остался в кромешной тьме совсем один.
Мартин забрался обратно на мачту исключительно из чувства самосохранения, но, когда добрался до рея, понял, что произошло с Гегелем. Пытаясь устроиться на рее, священник толкнул коленом кинжал, и тот, кувыркаясь, полетел куда-то в трюм. Мартин не смог придумать, что еще сделать, поэтому стал отвязывать Гегеля единственной свободной рукой.
Рафаэль ударил Лючано коленом между ног, моряк нанес удар лбом в лицо и сломал наемнику нос – в третий раз за его короткую жизнь. После второго удара в пах Лючано выпустил меч и лишился чувств на несколько мгновений, которых Рафаэлю как раз хватило, чтобы завладеть оружием и встать. Он двинул Лючано сапогом в лицо, чтобы не остаться в долгу с носом. Полуослепший от крови и боли в носу, наемник оглянулся в поисках следующей цели и увидел рядом шевалье Жана.
Рыцарь почувствовал, как возвращается паника, когда все происходящее стало меньше напоминать расправу над крестьянами, задумавшими устроить жакерию, а больше – жестокую битву при Пуатье, в которой, правда, он сложил оружие и насладился кратким периодом отдыха, пока за него не заплатили выкуп.[38] Как бы ни был наивен французский аристократ, от этой шайки он не ожидал куртуазного и благородного поведения. Он выпустил веревку, и Манфрид упал прямо на плечи Рафаэлю. Они оба повалились на палубу, а шевалье Жан выхватил меч, который отыскал прошлой ночью.
Родриго неуклюже отступал; кровь обожгла ему один глаз, но юноша сумел уклониться от следующего взмаха клинком Джузеппе. Не иначе, как по воле Провидения, моряк прогнал его через всю палубу, пока оба не очутились рядом с веревкой Гегеля, которую Джузеппе нечаянно перерубил, когда Родриго в очередной раз пригнулся. Веревка просвистела перед лицом моряка, и тот рефлекторно отскочил; под колени ему попалось ограждение трюма. Главный заговорщик упал спиной вперед в открытый трюм, на миг погрузился в соленую воду и вынырнул, чтобы увидеть, как на него падает отвязанный Гегель. Мартин успел освободить левую руку Гроссбарта и достаточно повозился с правой, чтобы она выскользнула из пут.
Снова щелкнул арбалет Леоне, и на этот раз болт вошел в плоть. Перепуганному моряку на миг показалось, что Родриго буквально поймал стрелу в воздухе, но потом кровь хлынула по обеим сторонам ладони. Родриго посмотрел на болт, прошивший насквозь его руку, и удивился, почему ему не больно, и в этот миг боль пришла. Леоне выронил арбалет и попытался вытащить нож, но клинок Родриго проскользнул у него между зубов и вышел из шеи сзади. Кровь брызнула в лицо юноше, когда он провернул оружие, чтобы высвободить его.
Приметив свою булаву на палубе, Манфрид ринулся к ней, а Рафаэль набросился на шевалье Жана. Оружие наемника отскочило от рыцарских лат, и француз ударил Рафаэля по голове навершием меча. Тот повалился к ногам рыцаря, который с размаху пнул поверженного противника ногой в живот. Шевалье Жан еще долго избивал бы своего прежнего сторожа, но заметил, как Манфрид бежит по палубе, и погнался за ним.
Джузеппе видел, что Гегель падает прямо на него, но не успел отодвинуться, прежде чем Гроссбарт приземлился. И, хотя душа Гегеля пребывала в тот миг в лоне Девы Марии, его тело совершило еще один смертный грех, когда своим весом вогнало голову Джузеппе под воду и раскроило ему череп о край золотого слитка. Трупы Джузеппе и морской твари смягчили падение Гегеля лучше, чем золото и вода помогли Леоне прошлой ночью. Когда холодная жидкость обволокла спину Гроссбарта, его легкие рефлекторно потянули в себя воздух, а могучие мускулы шеи сумели ослабить петлю. Омерзительная рыбья вонь убитого чудища, которую он вдохнул вместе с воздухом, заставила его закашляться, а желудок – судорожно сжаться. Гегель Гроссбарт снова вздохнул, но уже потому, что плотский мир так жестоко обошелся с его умиравшими чувствами.