– Попомни мои слова, – провозгласил Гегель, – холмовые псы, которых мы слышали по ночам, наверняка залегли где-то здесь.
– Звучит разумно, – согласился Манфрид, который уже скрылся в густых кустах, окаймлявших лес. – Лучше волчье мясо, чем никакого.
В зарослях они различили плеск ручейка, а когда наконец его отыскали среди искривленных древесных стволов, разбили лагерь неподалеку. Растянувшись на мху и напившись, братья сообразили, что потратили почти весь световой день; ночь в горах приходит до ужаса быстро. Гроссбарты собрали огромную кучу валежника, но не нашли следов живности, которую могли бы поймать себе на ужин. Гегель сварил последние клубни репы, а его брат в это время расставлял силки вдоль ручья. Даже когда ветер принялся раскачивать деревья и выть в утесах, оба чувствовали себя уютно.
– Хочешь первым дежурить? – спросил Манфрид, покрепче кутаясь в одеяло.
– Думаю, да.
Гегель положил у костра оба арбалета. Братьям удалось спасти только дюжину болтов, один из которых пришлось выдернуть из паха Ганса. Гегель не мог дождаться шанса опробовать в деле тяжелый меч и кирку, а брат улегся рядом с булавой Бертрама, прислонив топор к соседнему дереву. Когда Манфрид захрапел, Гегель допил последние капли дешевого пойла из бочонка.
Ночь медленно тянулась под густой сенью деревьев, глотавшей всякий, лунный или звездный, свет. Для освещения, впрочем, хватало и большого костра, а в лесу ничего не шевелилось. Ровно в тот миг, когда у Гегеля начали слипаться глаза, и он подумал, что надо разбудить брата, Гроссбарт испытал странное чувство.
Не раз и не два во время своих злоключений братья становились целью охоты, но всякий раз Гегель непостижимым образом чуял, когда преследователи оказывались рядом, и всегда узнавал, что за ними следили. Он об этих предчувствиях не распространялся, если ситуация того не требовала, поскольку много лет назад дядюшка объявил, что у Гегеля ведьмин глаз, – после того как мальчишка настойчиво потребовал, чтобы они спрятались за миг до того, как из-за поворота выскочил поисковый отряд. Гегелю такое название не пришлось по вкусу, как не понравилось бы оно всякому доброму христианину, но чутье его никогда не подводило.
Знакомое чувство, от которого волосы встали дыбом на загривке, подсказало ему, что кто-то наблюдает за ними из-за пределов светового круга, и, судя по полной тишине, подкрался он совершенно бесшумно. Более осторожный и хитроумный человек мог бы притвориться спящим, чтобы выманить наблюдателя на свет, или медленно потянулся бы к оружию. Такие разумные действия закончились бы для обоих Гроссбартов весьма прискорбно. Поэтому им повезло, что Гегель вскочил на ноги, укладывая стрелу на ложе арбалета, и заорал во всю мощь легких:
– Выходите, ублюдки!
Манфрид выкатился из-под одеяла и поднялся на ноги, схватив булаву и топор.
– Гости? – спросил Манфрид, моргая и вглядываясь во тьму.
– Не знаю, – еще громче заорал Гегель. – Гости выходят на свет по-честному! Только дураки и черти прячутся в ночи!
Из черноты раздался глубокий смех, и к ужасу Гегеля он послышался у него точно за спиной. Гроссбарт резко обернулся с арбалетом наизготовку, но цели для выстрела не нашел. Он направил наконечник в ту сторону, откуда, как ему казалось, раздался смех, но удержал палец на спуске, чтобы стрелять наверняка.
– Подходи к костру, – позвал Гегель чуть тише.
Манфрид подобрался ближе к брату, пытаясь высмотреть хоть что-то в безлунном лесу.
– Нет уж, спасибо, – прорычал из темноты голос, такой хриплый, словно незнакомцу в глотку насыпали гравия. – Если только вы потушите костер…
И снова хохотнул, от чего у обоих Гроссбартов в животе похолодело. Они сами привыкли выступать зловещими голосами из темноты и не горели желанием оказаться на другой стороне этого диалога. Манфрид попытался перехватить контроль над ситуацией. Он шагнул вперед и затянул нараспев:
– И любящие спасение свое да говорят непрестанно: «Велика Дева!»[8]
Вновь послышался утробный смех. Затем, помолчав, голос ответил:
– Моя госпожа куда ближе этой потаскухи, она живет в этом самом лесу!
– Стреляй! – прошипел Манфрид.
Несмотря на то что руки дрожали, Гегель выпустил болт на голос. В подлеске раздался шорох, и, пока Гегель неуклюже перезаряжал арбалет, Манфрид прислушивался, чтобы понять, куда перемещается незнакомец. Гегель наконец вновь поднял оружие, но вокруг царила тишина, если не считать ветра да их собственного громкого дыхания. А потом они услышали свистящий звук, точно хлыстом размахивали туда-сюда. Незнакомец, похоже, подобрался совсем близко и теперь скрывался у самого края светового круга от костра.
– Не по-христиански это, – пожаловался ночной гость. – Явились в мой дом и меня же и попытались убить.
– Что ты, вовсе нет, – отозвался Гегель. – У меня палец дрогнул.
Гость сдавленно захохотал, и этот смех встревожил их больше, чем голос, да и свистящий звук не добавлял спокойствия.
– Дрогнул, значит? Ну тогда совсем другое дело. В конце концов, путникам по ночам есть чего опасаться, особенно в лесной глуши, да еще так далеко в горах. Никогда ведь не знаешь, кто бродит в ночи.
– Это верно, – ответил Манфрид, мучительно понимая, что ему не нужно кричать, чтобы его услышали.
– Ужасно, ужасно давно, – проговорил незнакомец, – не было у нас гостей, которые поговорили бы с нами.
– Правда? – переспросил Гегель, сглатывая и пытаясь вычислить в темноте, где стоит чужак.
– В большинстве своем они просто кричат, как дети, и пытаются сбежать.
Оба Гроссбарта ничего смешного в этих словах не нашли, а последовавший продолжительный смех серьезно помотал им нервы.
– Вот, мы говорим, – заметил Манфрид. – И бежать не собираемся. Если кто и сбежит, ставлю, что ты.
Гегель не сумел улыбнуться в ответ на слабую ухмылку брата.
– Ну да, так оно и есть, друг.
– Думается, я мог бы заставить вас побегать, – прорычал голос. – Но, бьюсь об заклад, вы убежали бы, если б не перепугались так, что только молиться да штаны пачкать смогли. И всего-то мне для этого надо – сделать еще пару шагов к костру. Ну что? Хотите, чтобы я вышел на свет? Честь по чести, я выхожу.
– Нет-нет, так сгодится тоже, – быстро вмешался Гегель. – Тебе хорошо там, где ты, а нам хорошо там, где мы. Нет смысла… кхм… нет смысла…
– Вынуждать нас тебя убить, – закончил Манфрид фразу брата, но эти слова почти застряли у него в глотке.
Он был не какой-нибудь суеверный пентюх и знал, что темные твари являются ночью, особенно в глуши, куда редко заходят люди. Но все равно не стоило слишком переживать. Несмотря на студеный ночной воздух, по его лицу градом катился пот. Хохот, который донесся из темноты, заставил внутренности сжаться, а все тело – дрожать от нервного напряжения.
– Нет, этого допустить нельзя, – выдавил сквозь смех ночной гость. – Ни в коем случае.
– Так и знал, что он блефует, – прошептал Манфрид, но во рту у него пересохло, а лоб покрыли крупные капли пота.
– Нельзя, чтоб вы убили меня, это никуда не годится. Я ведь должен семью кормить, верно? – прохрипел незнакомец, но теперь голос зазвучал откуда-то сверху, из густых сосновых ветвей над головой.
Манфрид вдруг почувствовал тошноту и головокружение, поскольку даже его огромные уши не уловили никакого движения во мраке.
– Ага… – протянул Гегель, пытаясь заставить голос не дрожать, но все равно чувствовал себя странно и дурно.
Ведьмин глаз – если и вправду такой дар был ему дарован вместо обычной мирской интуиции, – гонял по телу холод, так, что вся кожа зудела и шла мурашками. Гроссбарт еле одолевал желание немедленно броситься прочь из этого, явно забытого Девой леса.
– Значит, решено, – наконец сказал Гегель.
– Верно, решено, – почти прошептал голос с дерева.
– Ты оставайся там, где сейчас, а мы останемся там, где мы сейчас, – подтвердил Гегель.
– Да.
– Хорошо, – выдохнул с облегчением Гегель.
– До утра.
– До утра? – Манфрид прикусил губу.
– Тогда я наброшусь на вас и обоих живьем сожру.
Впервые в жизни оба Гроссбарта лишились дара речи.
– Тогда и покричите, – продолжил голос громче, перекрывая вой ветра. – Будете умолять и рыдать, а я высосу мозг из костей прежде, чем вы умрете. Будете чувствовать, как кусочки ваших тел скользят мне в брюхо, когда они еще к вам прикреплены, а я буду носить вашу шкуру, когда погода переменится.
– Уф, – только и выдавил из себя Гегель, который выглядел не лучше, чем обитатели склепов, в которых братья зарабатывали на жизнь.
Манфрид вообще не мог издать ни звука, только выпучил глаза, огромные, как блюдца. Он шевелил губами, произносил молитву, но ни звука не было слышно. Уверенность в том, что ночной гость не представляет для них серьезной угрозы, покинула его. Манфриду хотелось плюнуть в рожу скрытому ветвями незнакомцу, сказать что-то настолько оскорбительное, чтобы даже его брат покраснел. В итоге он просто процитировал Гегеля:
– Уф.
Хохот обрушился на них сверху с такой силой, что следом посыпалась хвоя. Братья невольно отступали, и, когда коснулись друг друга плечами, оба подпрыгнули. Больше из темноты ничего не доносилось, кроме свистящего звука, который обоим казался смутно знакомым.
– Костер прогорает, – прошептал Гегель, когда тени удлинились на краю светового круга.
– Так подбрось дров, – огрызнулся Манфрид.
С тех пор, как смех затих на ветру, братья не сводили глаз с толстых ветвей над головой. Они не знали, прошли считаные минуты или часы, но продолжали вглядываться в лес, чтобы не пропустить движение. Первым сломался Гегель, но дрова в костер подбрасывал ногами, потому что не хотел выпускать из рук арбалет даже на мгновение.
– Прикрой мне зад, – буркнул Манфрид и вытащил второй арбалет. Натянув тетиву, он присоединился к брату. – Есть идея. Стреляем, как только его увидим.