и всех времен и всего мира. На возражение, что общего большинству людей религиозного учения и учения о нравственности не существует, Толстой отвечает: «Это неправда, во-первых, потому, что такие общие всему человечеству учения всегда были, и есть, и не могут не быть, потому что условия жизни всех людей, во все времена и везде одни и те же, — во-вторых, потому, что во все времена среди миллионов людей всегда мудрейшие из них отвечали людям на те главные жизненные вопросы, которые стоят перед человечеством. Стоит только людям серьезно отнестись к вопросам жизни, и одна и та же — и религиозная, и нравственная истина во всех учениях... откроется им».
Попробуем разобраться в этом ряде мыслей. Хотя Толстой и утверждает, что существуют будто бы общие всему человечеству религиозные учения и учения нравственности, но этого положения в действительности он нигде и ничем не доказывает, потому что нельзя же считать доказательством голословное утверждение, что таковых общих учений не может не быть, так как условия жизни всех людей, во все времена и везде одни и те же. Этому утверждению можно противопоставить и противоположное, — что условия жизни людей бесконечно разнообразны и постоянно и непрерывно менялись в течение жизни всего человечества, как непрерывно меняются и в течение жизни отдельной личности. Вся беда в том, что в то время, как для Толстого-художника существует конкретная индивидуальная человеческая личность, и он так великолепно умеет ее изображать, — для Толстого-мыслителя, философа и проповедника существует только «человек вообще», индивидуальный же человек сводится на нет перед этим человеком вообще. Если мы станем на точку зрения этого отвлеченного, абстрактного человека, на точку зрения «человека вообще», тогда действительно исчезнут все индивидуальные различия, все разнообразие жизни, но тогда исчезнет и сама жизнь, и все то, что является в жизни наиболее ценным и заставляет дорожить ею. Учение Толстого хотя и стремится быть ответом на вопросы жизни, но в действительности является, на наш взгляд, учением, отрицающим жизнь, так как во имя какого-то отвлеченного человека вообще отрицает человека конкретного, индивидуального. И чем глубже, чем серьезнее этот конкретный индивидуальный человек будет относиться к вопросам жизни, тем более его религиозные и нравственные воззрения будут носить своеобразный отпечаток его личности, тем больше в области религии и нравственности будет разнообразия, тем больше это вольет в них жизни и жизненности, и вместо одной и той же религиозной и нравственной истины каждый человек найдет свою личную религиозную и нравственную истину. И только при этих условиях религия и нравственность среди человечества достигнут своего зенита.
В основе всех воззрений Толстого последнего времени лежит вера в вечную абсолютную истину и желание, чтобы все люди научились от «мудрейших», от тех, кто выступает по отношению к другим людям как «учитель», — этой вечной и абсолютной истине и подчинили свою жизнь, свои мысли, чувства и волю. Эта вечная и абсолютная истина даст людям истинное благо и спасет их от безумной жизни. В статье «Принцип авторитета и его значение в жизни и воспитании» я подробно развил свой взгляд на абсолютную истину, указав, что «абсолютная истина есть замаскированная форма, в какой выражается жажда власти, или “воля к власти”, употребляя выражение Ницше». Там, где идет речь об абсолютной истине, там идет речь о царстве власти, а не о царстве свободы, потому что под видом абсолютной истины хотят проникнуть в самую глубину нашего сознания, в «святая святых» нашей души. Но «желать управлять умами», как сказал Гюйо, «еще худшее зло, чем желать управлять телами; надо бежать от всякого вида “направления сознания” или “направления мысли”, как от истинного бича». А что речь здесь действительно идет о направлении сознания, направлении мысли и духовном управлении душами людей — это ясно из всей статьи Толстого, в которой такое значение придается «учителям» и «мудрейшим людям всех времен и всего мира». Эти «учителя» и мудрецы, постигшие «вечную абсолютную истину», должны вести человечество и направлять его жизнь. Они знают, в чем назначение и истинное благо «каждого человека и всех людей». И когда миллионы людей внемлют, наконец, этим мудрейшим и подчинятся им, тогда, как думает Толстой, кончится та безумная жизнь, которая господствует в настоящее время, и человечество заживет истинною и настоящею жизнью. Но только какую цену будет иметь эта истинная и настоящая жизнь, раз эта жизнь будет жизнью рабов и притом рабов до самых последних глубин своего сознания? Мы думаем, что если мечтать, то надо мечтать о совершенно другом, об обратном, — не о том, чтобы мысли мудрецов и мыслителей получили власть над всем человечеством, а о том, чтобы все человечество, т. е. каждый отдельный конкретный человек, его составляющий, научилось само мыслить и подчиняться своим собственным мыслям, научилось быть учителем самого себя и не признавать над собою власти чужих мыслей, хотя бы эти мысли служили выражением «вечной и абсолютной истины», не подчиняться никаким учителям, как бы велики эти учителя ни были.
«Первое и самое главное знание, — говорит Толстой, — которое свойственно прежде всего передавать детям и учащимся взрослым, — это ответ на вечные и неизбежные вопросы, возникающие в душе каждого приходящего к сознанию человека. Первый: что я такое, и какое мое отношение к бесконечному миру? и второй, вытекающий из первого: как мне жить, что считать всегда при всех возможных условиях хорошим и что всегда и при всех возможных условиях дурным?»
Я согласен, что те вопросы, о которых здесь упоминает Толстой, самые главные и самые важные для каждого человека, но ответ на эти вопросы каждый должен и может находить только сам. Никакие мудрецы всего мира и всех времен не ответят мне на эти вопросы, поскольку они касаются меня лично, а не относятся к отвлеченному человеку вообще. Действительно, самое важное и самое главное для меня — выяснить, каково мое личное отношение к миру, к людям, как я — данный определенный человек — должен жить. Лучшие мыслители мира, о которых говорит Толстой, отвечают только на этот последний вопрос, говорят о том, каково их личное отношение к миру и жизни, как лично им представляется смысл жизни, но у них я не могу получить готового ответа на вопрос о смысле своей личной жизни. Только я сам, лично, творческою работою своей мысли могу и должен добиваться этого ответа, а ответами существовавших и существующих учений религии и нравственности я буду пользоваться только как материалом для личного творчества в этой области. Ведь сам же Толстой говорит, что ответ на вопрос о смысле жизни всегда был и есть в душе каждого человека. А если это так, то поможем лучше каждой человеческой душе самой найти ответ на этот вопрос в своих глубинах, поможем каждому найти это творческою работою его мысли, а не путем преподавания религии и нравственности. Потому именно, что религия и нравственность — самое главное и самое важное в жизни человека, им не надо обучать, их не надо преподавать, их даже не надо класть в основу образования. Они должны быть не основою образования, а зрелым плодом его, добытым путем собственных самостоятельных усилий, они должны быть венцом образования, а не его исходною точкою. Только свободно выросшая нравственность и свободно созданная религия заслуживают названия религии и нравственности. Воспитатели должны облегчить этот свободный рост и развитие истинной, творчески созданной каждой личностью самой для себя, нравственности и религии, и для этого прежде всего они должны позаботиться о том, чтобы образование личности было действительно свободно, чтобы фундаментом его была сама индивидуальная личность, свободная, расширенная до пределов возможного творческая работа ее души, а не то или иное религиозно-нравственное учение, какой бы общий характер оно ни носило; не те или иные основы религиозных и нравственных учений, хотя бы они были, по словам Толстого, высказаны всеми лучшими мыслителями мира, — «от Моисея, Сократа, Кришны, Эпиктета, Будды, Марка Аврелия, Конфуция, Христа, Иоанна апостола, Магомета до Руссо, Канта, персидского Баба, индусского Вивеканады, Чаннинга, Эмерсона, Рёскина, Сковороды и др.»
Толстой думает, что до тех пор, пока религиозно-нравственное учение не будет положено в основу образования, до тех пор «не может быть никакого разумного образования». Мы же думаем, что и тогда, когда в основу образования будет положено религиозно-нравственное учение, как это представляет себе Толстой, оно все же останется таким же неразумным, каким оно было в большинстве случаев и до сих пор. Разумным и истинным образование не станет до тех пор, пока мы не перестанем искать для него каких бы то ни было внешних основ, пока не построим его всецело на самой индивидуальной личности, об образовании которой идет речь, на самобытной творческой работе ее души. Вне свободной в духовном смысле личности, вне самостоятельной творческой работы ее сознания — нет и не может быть истинного, разумного образования. Религиозно-нравственное учение Толстого, общее будто бы всем людям, служащее выражением будто бы одной и той же религиозной и нравственной истины, таящейся во всех учениях «от Кришны, Будды, Конфуция до Христа, Магомета и новейших мыслителей», является таким же тормозом в получении истинного и разумного образования, каким и противополагаемое им этому истинному религиозно-нравственному учению «собрание грубых суеверий и плохих софизмов», преподносимое детям во многих школах.
В заключение своей статьи Толстой пишет: «И потому полагаю, что главная и единственная забота людей, занятых вопросами образования, может и должна состоять прежде всего в том, чтобы выработать соответственное нашему времени религиозное и нравственное учение и, выработав таковое, поставить его во главе образования». Мы думаем, что с этим едва ли можно согласиться. Главная и единственная забота людей, занятых вопросами образования, может и должна состоять в том, чтобы сделать образование каждого человека в истинном смысле этого слова свободным образованием, чтобы каждый человек (ребенок или взрослый — все равно) являлся сам определяющим моментом в том образовании, которое он получает, — чтобы узнать и определить те условия, которые способствуют освобождению в каждой личности творческих духовных сил в возможно большей степени и облегчают эту творческую работу, и чтобы сообразно с этим приобретенным знанием преобразовать существующую школу от низшей ее ступени до высшей таким образом, чтобы она стала местом наиболее пышного расцвета духовных творческих сил в личности. И когда это будет достигнуто, тогда только действительно свободно создастся и выработается соответственное нашему времени религиозное и нравственное учение. Общая религия и нравственность, — которые считает необходимыми Толстой, — если они возникнут тогда, будут плодом свободного образования каждой личности, а не цепями, которые с самого начала сковывают это образование и ведут его по наперед предрешенному и установленному пути. В целях создания такой свободной общей религии и нравственности освободим образование каждой личности от всякого религиозного и нравственно