«Спасибо вам…»
«Вам не стоило класть так много дров…»
В каждом уголке этой комнаты эхом раздаются слова Аймилак: изящно-изысканные, с легкой улыбкой, серьезно-невозмутимые – они подрагивают, застывают.
Спасибо. Аймилак сказала ему: «Спасибо». Но за что же благодарить? В прошлое воскресенье Тайвайку ездил в Инин, купил там на базаре шапку. Из-за того, что засиделся в столовой – ел приготовленные на пару пирожки, – опоздал на последний рейсовый автобус; был вечер, и он не сомневаясь и не спеша пошел назад пешком. Неподалеку от кладбища он увидел, что двое подвыпивших ребят преградили дорогу девушке, шумят и смеются. Что там за девушка, Тайвайку не смотрел, да и не собирался. Однако поведение молодых ребят ему очень не понравилось. Сам он был не прочь выпить, а напившись пьяным – петь, орать, повалиться и лежать или даже поразмахивать кулаками; но приставать к женщинам – этого уж мусульманин не потерпит. Тайвайку подошел, молча взял парней за загривок – и стукнул их лбами – скажем так, чтобы не вдаваться в подробности; бедолаги заохали и, держась за башку, убежали. Тайвайку развернулся и пошел прочь, но тут услышал, что девушка его окликает:
– Брат Тайвайку, это вы?
– Ах это вы? – повернулся он. – Куда идете?
– В медпункт возвращаюсь.
– Так поздно… Хотите, я вас доведу?
– Нет-нет, не стоит.
Вот так Тайвайку дал Аймилак-кыз на время свой недавно купленный электрический фонарик.
Всю дорогу домой он радовался, что сделал хорошее дело – помог Аймилак-кыз.
Он знал, что Аймилак-кыз не терпела в свой адрес ни снисхождения, ни жалости – и потому не принимала помощи. Десять лет назад, когда ему было пятнадцать, он пошел как-то раз на берег реки косить траву – и как раз столкнулся с Аймилак-кыз, она тоже косила. У Аймилак собралось уже много травы, пора было увязывать. Тайвайку подошел к ней: «Я помогу вам», – сказал он. Смысл его поступка был очевиден – он боялся, что однорукой девочке будет неудобно перевязывать снопы. Аймилак-кыз, в то время второклассница, вдруг залилась краской и громко крикнула: «Иди занимайся своими делами!» Девочка коленкой прижимала траву, увечным предплечьем подгребала, собирала ее, зубами захватывала один конец обвязки, здоровой рукой находила другой конец, затягивала – и готово; и получалось у нее так ловко, так аккуратно и здорово, что Тайвайку не успевал следить. С того случая Тайвайку очень уважал Аймилак… Он с детства привык – так был воспитан, – что мужчина главный, а женщина – на вторых ролях; он просто не смотрел на женщину как на равного себе человека. Но Аймилак производила на него совершенно другое впечатление. Другие девушки, хоть и имели – да покрепче и поздоровее, чем у кого бы то ни было – по паре рук, однако, видя его, Тайвайку, силу, всегда старались вручить ему свои ведра с водой; вечно жеманничали, громко смеялись – всеми уловками и хитростями хотели облегчить себе работу за счет мужской помощи; ну стал бы Тайвайку на них всерьез смотреть? Как же Аймилак-кыз на них не похожа…
В тот воскресный вечер он думал обо всем этом и чувствовал радость в сердце от того, что Аймилак приняла его помощь. А сегодня радости никакой не осталось. Схватить за ворот этих двоих и стукнуть их лбами – как это грубо… Наверное, Аймилак-кыз считает, что он такой же, как эти пьянчужки…
Нет, он, Тайвайку, не такой. Он не делал ничего постыдного, подлого. Если сказать, что он в раннем детстве потерял родителей, не был окружен материнской и отцовской заботой и не получил от них воспитания и наставлений; если сказать, что в шестьдесят втором году его чуть не впутали в дело о краже; если сказать, что он груб и резок, своенравен, вспыльчив и неровен характером – то в жар его от этого бросает, то в холод; если он некультурный, не активист, непригляден внешне и не симпатичен – то это не только его вина…
«Вам не стоило класть так много дров…» – это «Вам не стоило» – всего-то три слова – и слезы Тайвайку полились дождем…
Этих «не стоило» на его счету так много! Сколько глупостей он совершил за двадцать пять лет, сколько чудачеств: пьянствовал, бранился, дрался, этот его разрушившийся брак, это змеиное гнездо, эти ослиные дети – его приятели…
«Вам не стоило…» Ему больше всего хотелось бы рассказать ей обо всем своем том, чего «не стоило». Ткни пальцем в меня, Аймилак-кыз! – обвиняй, укоряй! Если завтра вода в Или не перестанет по-прежнему нестись бурным потоком, если только завтра солнце снова взойдет на востоке, если завтра он еще будет на этом свете, откроет в этой комнате глаза – он никогда больше в рот не возьмет ни капли спиртного, он никогда больше не скажет ни одного бранного слова, не станет больше водиться с теми, сидящими на перилах моста, дико хохочущими при виде женщин молодыми парнями… Он возьмется за брошенную учебу, он станет читать газеты, он станет передовым…
Тайвайку медленно, пошатываясь, поднялся; сжал в ладони фонарик – холодный и твердый. Нет, этот фонарик – совершенно ясно – родной, теплый и мягкий. Почему так приятно держать его? Тайвайку присел на корточки у очага, там, где на рассвете сидела Аймилак-кыз. Он сидел теперь вместе с ней. Понемногу тело его согрелось, сердце согрелось, фонарик тоже стал теплым в руке; Тайвайку двинул вперед кнопочку – и пучок сильного света озарил комнату.
Глава двадцать восьмая
Древнегреческий философ, мудрец, глубоко понимавший людские чувства и причины событий, остроумный раб Эзоп некогда рассуждал о двойственности языка – органа и речи. Он говорил, что язык – самая прекрасная вещь на свете, и в то же время, говорил он, это самая отвратительная вещь на свете. Тут отражено возникшее в ходе разложения первобытнообщинного, изначального социума, общества с общим, коммунным, имуществом – и зарождения классового общества – возникшее и закрепившееся раздвоение единого, его разделение на две составляющие в субъективной деятельности человечества: в духовной и в интеллектуальной сфере, в сознании. В нашей стране в древности тоже была печально известная история о том, как указывали на оленя и называли его лошадью. В ходе изменений классового общества, в ходе происходящего погребения эксплуататорских классов все представители интересов эксплуататоров – а в особенности все эти вруны, негодяи, доносчики, приспособленцы-оппортунисты, те, кто любит шарить рыбу в мутной воде, угодники, сеющие раздор провокаторы, любители натягивать на свои плечи великое знамя, словно это шкура тигра, – вот у них язык стал в высшей степени развитым и – гнилым. Чжао Гао по сравнению с ними был не более чем мелкий шаман. Указывая на оленя, называть его лошадью – ну что тут такого? Очевидно: у оленя и лошади очень много общего. А вот современные сплетники, клеветники, подстрекатели – они могут даже указывая на личинку мухи, называть ее лошадью, собачье дерьмо могут назвать лошадью, и даже – ну просто верх мастерства – тыча в лошадь, заявлять, что это не лошадь!
Дойдя до этих строк, пишущий уже рассказал немало глупых и смешных историй про Нияза. Теперь же давайте насладимся его языком – и тут следовало бы предложить медицинским исследователям, которых по их специализации интересует именно этот орган, произвести детальное анатомическое изучение языка врунов и вообще выделить для них особый раздел в языковой классификации. О таких языках и через сто лет человечество не должно забывать.
Когда Чжан Ян с клубком сомнений в груди – и потому особенно сильно чувствовавший необходимость еще раз поговорить с Ниязом – появился в дверях его дома, то и ситуацию с Ильхамом, как она была изложена Бесюром, и сообщения других членов рабочей группы, а также возникшие после этого в голове Чжан Яна самые разные вопросы – все это Нияз со своим искусным бойким языком проанализировал весьма подробно. Например, об украденной говядине Нияз говорил:
– Чего? Я украл говядину? Истинный владыка над нами! Как так можно несправедливо обвинять чистейшего, добрейшего, честнейшего и послушнейшего человека! – Тут он схватился за грудь. – Да, Ильхам не воровал говядину, Абдурахман тоже ее не крал. Но позвольте – зачем им идти воровать? Они прямо и открыто обеими руками могут брать. И не только сушеное мясо, но и свежее, и живых баранов, и живых коров и верблюдов, которые сами идут к ним в руки. Они же кадровые работники, активисты! Позвольте спросить: а в чьих руках столовая? Именно что в их, – он протянул руки ладонями вверх и стал кланяться, постепенно входя в раж. – Давайте для начала поговорим о работниках столовой. С прошлого года возьмем: одна из работниц, Шерингуль – слышали, может быть, это имя? – Шерингуль была раньше женой верзилы Тайвайку. Но младший брат Ильхама, Абдулла, уже большой, лет ему много – а без жены. Поэтому Ильхам, пользуясь властью начальника бригады, провоцировал отчуждение, на ровном месте устраивал проблемы, разрушил семью Тайвайку, разлучил любящих супругов. А потом Ильхам, как хозяин, эту беленькую снежинку, маленькую Шерингуль отдал в жены своему младшему брату Абдулле. Такого вероломного подрывательства не водилось в старые времена даже за толстобрюхим Махмудом!
Вот таким образом в руках у Шерингуль оказалось все мясо столовой, овощи и прочие продукты. И она ни с того ни с сего мне не дает похлебки с говяжьими потрохами…
Это – раз. Другая работница столовой – Ульхан. А кто она такая, Ульхан? Двуличный человек, предатель Родины, преступница – пыталась сбежать за границу, но не вышло. В шестьдесят втором именно Ильхам встретил ее и привез обратно.
А почему это Ильхам так заботится об этой маленькой вдовушке, так любит ее? – это вы сами подумайте! Вот какие женщины завладели столовой, завладели и сушеным мясом, и свежим, и живыми баранами, и верблюдами! Таким вот образом все мясо, вместе с тем мясом, что на них самих, этих женщинах, досталось Ильхаму, – тут Нияз похабно подмигнул. По его давнему опыту, наглой лжи люди верят легче, чем лжи робкой и застенчив