ой. – И как же мне быть? Из-за того, что я не подношу мяса начальнику бригады, я кадровым работникам не по сердцу, меня беспощадно эксплуатируют, угнетают и оттесняют. Я – член коммуны, у меня так же, как у всех, вычитают за питание; а дают мне всегда одни овощи, мясо – никогда; эти две женщины с черпаками глядят на меня злыми глазами! Как только увидят меня – мясо сразу исчезает. И наоборот: они когда захотят, тогда и едят, что хотят, то и берут. Вот в прошлом году начальник бригады Ильхам среди ночи уволок ногу барана, – чтобы ярче обрисовать Ильхама, Нияз свалил на его голову еще и то, что сделал Кутлукжан. – Нет, правда – в тот вечер я пошел в столовую, – он теперь сделался серьезным и важным, – так неужели же чтобы украсть мясо? Нет! Я пошел его охранять! Я знал, что Ильхам и его люди каждый вечер ходят брать мясо. Я спрятался в столовой, чтобы в тот момент, когда они придут воровать, всех их схватить разом! – он одной рукой вцепился в Чжан Яна – рука мелко дрожала. – А в итоге Абдулла, этот младший брат Ильхама, завладевший чужой женой, поварихой Шерингуль, пришел на кухню, протянул руку, чтобы украсть баранину, я бросился хватать его – но он высокий, силы много, и это он меня ухватил и выволок, да еще сказал, будто это я украл мясо! Небо! Печаль! Владыка! И они всегда так – притесняют меня, оттесняют меня, бьют да еще и оскорбляют! – и Нияз принялся завывать и причитать, да так, что Чжан Яну тоже пришлось утирать слезы. Таким образом прямо на месте, в живой рабочей обстановке он воспитывал свое классовое чувство – оно, по его мнению, было еще далеко от совершенства.
Чжан Ян говорил с Ниязом весь день. После этого разговора он почувствовал огромное облегчение – все становилось ясно, как для монаха после посвящения. Он все больше понимал важность фундаментальной проблемы, правильной позиции в этом вопросе: Нияз – классовый собрат, представитель народа и правого дела эксплуатируемых; а то, что он не очень-то чистый, не очень-то красивый, воспитанный, логичный – это все обвинение «четырем нечистым»: все права и интересы захвачены ими, этими нечистыми кадрами, с чего же таким, как Нияз, стать чистыми, красивыми, культурными? А если быть невнимательным, не занять четкой позиции – то можно, так же как Бесюр, Сакантэ, Хэ Шунь, Майнар, смотреть на Нияза как на «бездельника-тунеядца» – и угодить в ловушку Ильхама, этого кадрового работника из «четырех нечистых».
Пять дней спустя.
Эти несколько дней Ильхам не единожды пытался добиться встречи с Чжан Яном, но так и не смог отчитаться перед ним. Сделать Чжан Яну доклад было то же, что натаскать воды в корзине из ивовых прутьев, даже труднее, пожалуй. Один раз Чжан Ян, не выражая никаких эмоций, опустив веки, вроде бы разрешил Ильхаму – можно докладывать. Но, не выслушав и нескольких предложений, тут же перебил его и холодно стал спрашивать:
– Ты и утром хотел докладывать, и вечером хотел докладывать – что, вот об этом?
– Вы погодите, я все по пунктам…
– Что же твой доклад должен показать? Что ты во всем прав, что у тебя нет проблем по четырем аспектам, так что ли?
– Конечно, у меня еще по многим аспектам сделано недостаточно…
– И ты полагаешь, что мы не в курсе твоих проблем? И не мечтай! – Чжан Ян вытаращил глаза на Ильхама; он вспомнил правило: есть на дереве финики или нет – все равно стукни по стволу хорошенько, раза три; его крайне раздражали серьезность и невозмутимость Ильхама. – Ты считаешь, у тебя наверху есть люди – и так все прокатит?
Ильхам совершенно не понимал, что значат эти слова.
– Я скажу тебе: соцвоспитание – это соцвоспитание, ни прежние комитеты уезда, ни партком коммуны не вмешиваются в дела рабочей группы по соцвоспитанию, ты не будешь заказывать музыку движению по соцвоспитанию, даже не мечтай! Не пытайся уйти от ответственности, легко отделаться не удастся! Не вздумай использовать старые связи с секретарем Салимом и подмазываться к рабочей группе в большой бригаде… – Чжан Ян говорил грубо и резко; он считал, что грубость и наглость – это проявление превосходства, а безапелляционность и авторитет – синонимы. Только когда Ильхам раскраснелся и на лбу у него выступили бисеринки пота, когда крылья носа задергались и Ильхам несколько раз раскрывал рот, но не находил слов – только тогда Чжан Ян смягчил тон и несколько раз повторил, что, мол, «откровенность способствует снисхождению».
Прошло еще два дня. Хэ Шунь ближе к вечеру пришел сообщить Ильхаму, что начиная с сегодняшнего дня рабочая группа решила полностью взять в свои руки и производство, и направление на работы, и распределение, и учебу. Начальник бригады, если собирается что-то делать, может выдвигать предложения, но без утверждения рабочей группой совершенно ничего делать не может. Хэ Шунь еще сказал ему, что для концентрации энергии на учебе и на проведении движения работы на оросительном канале решено приостановить на неделю.
Ильхам тут же высказал собственные возражения и вопросы, но Хэ Шунь, дослушав, не сказал ни «да» ни «нет», развернулся и ушел; было похоже, что Хэ Шунь и не собирается обсуждать с ним эти вопросы; более того, по ощущению Ильхама, с такими мерами Хэ Шунь тоже был не очень-то согласен.
Ильхаму было по-настоящему тяжело. Хоть лет ему было немного, но за время после Освобождения он успел поучаствовать в разных политических кампаниях. Он встречал самых разных кадровых работников – разных национальностей, пола, возраста и специальностей – со всеми он мог прийти к взаимопониманию; более того, у этих кадровых работников он учился революционной теории, перенимал их богатый опыт, проверенные методы работы и самые разные полезные знания. Однако он не встречал еще таких людей, как Чжан Ян.
Дело было не в том, что Чжан Ян с подозрением относился к Ильхаму – сам Ильхам был готов на разбирательство и даже был готов принять критику со стороны рабочей группы за недостатки и ошибки во всех вопросах, принять осуждение со стороны масс. Партия воспитала его так, что в ходе сложнейшей и опаснейшей классовой борьбы она, партия, имеет право выяснять, не являешься ли ты агентом американского ЦРУ, советского КГБ или тайваньским шпионом, она имеет право выяснять, не являешься ли ты затаившимся оборотнем, классово чуждым элементом, который только и ждет, когда придет его время. Во имя победы в этой борьбе не на жизнь а на смерть он был готов сто раз оказаться несправедливо обиженным, тысячу раз оказаться в положении подозреваемого… Партия сказала: ты должен выдержать испытания! Да уж, испытания…
Однако в каждом деле всегда должно быть понимание того, что есть правда, а что нет; должны быть те самые, доступные любому обыкновенному уму, обычному сознанию, не требующие особых глубин восприятия представления о том, что правильно и что неправильно, что прямое, а что кривое; и эти представления нельзя переворачивать или менять местами. Сейчас Чжан Ян столько сил тратит, бегая в дом Нияза, а для других, для масс, его нет, он скрыт, недоступен; с кадровыми работниками и активистами он холоден как лед, смотрит на них как на ненавистных врагов – разве это не выходит за рамки нормального, пусть и строгого, разбирательства? Разве это можно принять и объяснить?
И потом: в Седьмой производственной бригаде Патриотической большой бригады три сотни человек и четыре тысячи му земли. Во всей большой бригаде две с лишним тысячи человек и тридцать тысяч му земли. Об этой ответственности он ни на минуту не может забывать; какие ты там ни проводи кампании, какие лозунги ни выдвигай – за что-нибудь полезное или против чего-то, – земля-то не может ни на миг оставаться без внимания, люди ни на минуту не могут перестать работать, двигаться, жить. Ильхам – коммунист и начальник производственной бригады, он ни на секунду не может сбросить с плеч огромную ответственность перед землей и людьми – а значит, и перед партией. Сейчас они хотят напрямую управлять всей бригадой – производством, работами, учебой; и что же они собираются делать?
Ильхам пошел к замбригадира Жаиму. Жаим как раз пил после ужина пустой чай. Люди в возрасте больше всего любят пустой чай после ужина. Как бы хорошо ни поужинали, сколько бы ни съели вкусного, а всегда еще расстелят скатерть, положат на нее наан – и пьют свой пустой чай (лепешка у них лежит не для того, чтобы утолять голод, а чтобы с чаем вприкуску); это для них и есть настоящее удовольствие и отдых.
Ильхам впопыхах, будто ошпаренный, прибежал к замначальника бригады – а тот с женой сидит и попивает пустой чай. В руках у них по уголочку наана, как чайной ложечкой, они помешивают им чай, вылавливают чаинки, звучно прихлебывают, а потом, не сговариваясь, дружно произносят с блаженным видом: «Ух-х-х!» – и с этим возгласом улетает прочь вся дневная усталость, и только что съеденный ужин лучше переваривается, и можно смаковать приятное послевкусие…
К сожалению, у Ильхама был не тот настрой, чтобы наслаждаться чаем; он пересказал Жаиму подробно, от начала до конца, сообщение Хэ Шуня.
Жаим ни слова не сказал в ответ, сидел и прихлебывал потихоньку чай.
– Попейте чаю! Скушайте лепешечку! – раскрасневшаяся Зайнаф тоже, казалось, не отреагировала на слова Ильхама; как и полагается – настойчиво угощала…
– Чай, конечно, надо пить, но надо же и что-то придумать! Что нам делать? Такой энтузиазм рабочей группы нам боком выйдет, ничего хорошего из этого не получится!
Жаим прищурил глаз: очень странно, необычно – всегда спокойный, невозмутимый бригадир сегодня сам на себя не похож.
Ну да. Очень редко Ильхам бывает в таком смятении, в такой горячке. Перед лицом стихийных бедствий, когда все рушится и валится, один на один с Махмудом-старостой и Малихан, перед Ниязом и Бао Тингуем – он никогда не суетился, не дергался. Однако теперь, перед присланной сверху рабочей группой, которую он так ждал и высматривал во все глаза, которую больше всего на свете уважает и которой верит, от которой зависит как ни от кого другого – что же это с ним теперь?
– Что нам делать? – спокойно переспросил Жаим. – Слушаться их. Не брать же все на себя. Это как дождь или ветер: если дождь идет или ветер дует – что ты им можешь сказать? Их начальство прислало – ну и хорошо. У них своя повестка. А что арык задержится – не волнуйся; придет время – и подналяжем, догоним и наверстаем – большим скачком. Не суетись, пусть себе потихоньку разбираются в ситуации…