Замужество! В ее юности это означало позор, это было как продажа третьесортного товара, это была капитуляция перед прошлым; замужество означало попрание и покушение на убийство! Поэтому Аймилак давно решила не выходить замуж. Она твердо определила для себя, что слово «замужество» для нее – дьявол и смертный враг.
А сейчас Тайвайку пишет именно это слово; Тайвайку своими большими руками, которыми надо камни крошить, берет ручку с треснувшим колпачком, пишет на бледно-зеленом листке бумаги с разводами неровные уйгурские буквы и наносит ей удар, которого она совершенно не ожидала. Жениться – «я беру тебя на себя»… Как просты и конкретны эти уйгурские слова; как они горячи, как не хватает в них положенной изысканной утонченности, такта… Аймилак закрыла лицо руками и зарыдала. Ее плечи дергались; за двадцать с лишним лет жизни она еще ни разу не рыдала так горько; о своем несчастье, о своей молодости, о своей участи; сколько ни плачь, все равно не выплакать. Неведомый, далекий, грубовато-неотесанный, живой и дерзкий оклик счастья и оживил ее, и смел прочь глубоко и прочно укоренившуюся в ней горькую боль. Наивно-отважное и, надо сказать, несколько глуповатое предложение сорвало давным-давно наложенные оковы строжайших запретов – и выпустило на волю и миражи снов, и печаль, и боль. Вот слезы и полились, хлынули, словно прорвавший плотину весенний паводок, и текут, и текут…
От рыданий Аймилак сама Мирзаван не знала, куда деться и что делать. Она заговорила:
– Прости меня, сестричка, это все из-за меня. Я не права… я не хотела, я только хочу, чтобы ты была счастлива… Не сердись, не расстраивайся, я никому-никому не говорила об этом – Аллах знает… Я никогда никому постороннему не буду про тебя рассказывать. Ну что ты, ну что ты, не плачь… – У Мирзаван в носу тоже защипало, она подошла и обняла Аймилак, уткнулась в ее густые, пышные, мягкие волосы – такие чистые, так хорошо пахнущие, в этой коммуне ей, похоже, хорошо, вон какие густые волосы… Мирзаван вынула носовой платочек и стала вытирать слезы Аймилак, а потом, уже мокрым, и свои слезы. Один на двоих носовой платок. Она по-прежнему не знала, как быть, и пыталась утешить:
– Если ты не хочешь – тоже ничего страшного, будем считать, что ничего и не было… Скажи, что ты думаешь? Я понимаю – это всего лишь обычный член коммуны, простой возница…
Это просто удивительно. Что это такое говорит Мирзаван? Как жаль. Даже Мирзаван не понимает. Если даже эта, лучше родной сестры понимающая ее, больше всех заботящаяся о ней, нежно ее любящая Мирзаван – и так совершенно не понимает, что именно в этот самый момент творится в сердце Аймилак… Ну как выразить Аймилак эту боль? как передать ее словами? Кому же тогда высказать? И она зарыдала еще сильнее.
Бум-бум-бум! – кто-то стучит в дверь.
– Доктор Аймилак, вы спите? – похоже, это голос командира взвода народного ополчения.
– Доктор-девушка, это мы – здесь раненый! – это голос жены комвзвода.
Аймилак тут же смахнула слезы, поправила волосы, сделала знак Мирзаван, чтобы та открыла дверь; она быстро и умело оправила кушетку для приема больных, надела завязывающийся на спине белый халат.
Вошел командир взвода, неся на спине человека, за ним – жена комвзвода, хлопающая сонными глазами. Должно быть, жена уже легла спать, но командир ополчения побоялся, что среди ночи неудобно идти к врачу-женщине, и взял ее с собой. Комвзвода положил «раненого» на кушетку. У того все лицо было испачкано кровью, один глаз распух, из угла рта сочилась кровь, ворот ватника был разорван в клочья, не осталось ни одной пуговицы, штаны были в снегу и грязи.
Аймилак придвинула лампу поближе. Она взглянула на «раненого» и вскрикнула в изумлении:
– Брат Нияз!
– Это Нияз-ахун, – подтвердил командир взвода. – Я нашел его на краю дороги около кладбища. Похоже, его избили, он лежал в снегу. Если бы его не нашли, он бы точно замерз насмерть!
Аймилак некогда было слушать – она быстро проверила пульс, давление, зрачки, послушала дыхание. Вздохнула:
– Это сотрясение мозга, неопасное. Давайте сначала вымоем ему лицо от крови.
Аймилак попросила Мирзаван вылить теплую воду из термоса в тазик, намочила вату и стала осторожно вытирать запекшуюся кровь с лица Нияза, продолжая тем временем осмотр. Она говорила:
– Били сильно. Нос сломан. Выбит передний зуб. А с этим глазом неважно…
Омыв начисто лицо Нияза, Аймилак выполнила обычные процедуры: перевязала глаз, обработала противовоспалительным средством раны, закрепила бинты лейкопластырем. Потом, отмывая руки, сказала:
– Ничего серьезного. Он скоро придет в себя.
– Так как же быть? – решил посоветоваться комвзвода. – Может быть, мне присмотреть за ним? Доктор-девушка, идите ко мне домой и отдохните, а если раненому что-то потребуется, я за вами приду.
– Тогда лучше ко мне домой, – предложила Мирзаван.
На том и порешили. Иначе где же ночевать Аймилак этой ночью?
Аймилак дала несколько указаний, оставила обезболивающее и противовоспалительное и ушла с Мирзаван. Перед уходом они обе не сговариваясь посмотрели на стол. На столе раньше лежало письмо Тайвайку, но теперь его не там было. Мирзаван подумала: «Наверное, это Аймилак убрала письмо? Конечно, ведь это же ее. Может, она хочет еще раз "изучить" его?» – и ничего не сказала. Аймилак подумала так: «Может, это Мирзаван прибрала письмо? Ой, я так сильно плакала, наверное, напугала сестру Мирзаван…» – ей было еще более неловко. Они ушли.
Командир взвода народного ополчения задремал, положив голову на стол, прошло часа два или три; Нияз застонал. Комвзвода подошел у нему:
– Ну как вы, Нияз-ахун? Кто вас бил?
– Дайте мне воды! Воды… – Нияз забарахтался, пытаясь сесть.
– Вы полежите, я сейчас налью, – командир взвода взял кружку, поднял термос – но тот был пуст: вся вода ушла на то, чтобы омыть раны. – Вы полежите – я сбегаю домой, принесу воды, – сказал он Ниязу и вышел.
Командир взвода ушел. Нияз приподнялся, невзирая на острую боль. Он оглядел все вокруг уцелевшим глазом и понял, что с ним случилось и где он сейчас находится. Он раздумывал, как ему выпутываться. Вдруг он увидел под кушеткой листок бумаги – письмо! По своей привычке лезть в чужие дела он, превозмогая боль, нагнулся и подобрал его, пробежал наскоро здоровым глазом – и быстро сунул за пазуху.
Вернулся командир взвода с чашкой кипяченой воды, дал Ниязу обезболивающее, которое оставила Аймилак, и снова спросил:
– Кто вас бил?
Нияз, явно увиливая, отвечал:
– Нет, никто меня не бил. Это я сам упал…
Трудно было верить словам Нияза. Однако раз сам пострадавший не признает, что на него напали, и, кроме того, Нияз – член этой коммуны, к тому же раненый, говорить ему тяжело, да и опасности, вроде бы, никакой, комвзвода решил больше его не расспрашивать. Дождавшись, пока небо слегка посветлело и зашумело шоссе, Нияз сполз с кушетки, поплотнее запахнул полы с оборванными пуговицами и сказал командиру взвода, что вернется в Седьмую бригаду на попутке; комвзвода кивнул. И Нияз ушел.
Глава тридцатая
Новость о том, что Чжан Ян переселяется в дом Нияза, словно столб черного дыма поднялась над Седьмой производственной бригадой, превратилась в темное облако и накрыла всю большую бригаду.
Прежде всех об этом стал болтать сам Нияз. После того как Чжан Ян объявил Ильхаму, что будет переезжать, на другое утро – то есть как раз когда Мирзаван отправилась к матери, но еще не виделась с Аймилак, утром того самого дня, когда Нияз пострадал – но еще не пострадал – рано утром Нияз, погоняя запряженную осликом тележку с пшеницей, приехал в село; там он прежде всего отыскал Иминцзяна и велел ему:
– Быстро давай мне килограмм рапсового масла – начальник Чжан и сотрудники рабочей группы переезжают ко мне!
Для них надо готовить еду, надо хорошего масла – замбригадира разрешил.
Иминцзян сначала не поверил и внимательно посмотрел на Нияза. На Ниязе была новехонькая черная велюровая шапка на овечьем меху, и одежда на нем была стираная – для Нияза вещь необычайная. Сапоги его хотя и разошлись по швам и потеряли свой изначальный цвет, но были впервые натерты до блеска. Сияющий от удовольствия Нияз вытащил записку от Жаима и стал поторапливать:
– Скорей наливай масло!..
Потом он поехал на мельницу. Перед Ленькой, который когда-то подсунул ему дохлую ворону, он принял совершенно безразличный вид, и, вместо приветствия, глядя куда-то в сторону, приказал:
– Эй, там, на мельнице! Мне в первую очередь молоть! У меня времени нет! Я спешу! Начальник Чжан и ответственные работники сегодня переезжают ко мне. Смотри: кладовщик мне только что масло выдал. Скорее! Мне после обеда еще надо в Инин – купить вермишель и широкую лапшу, чтобы еду готовить для группы по соцвоспитанию; это общественное дело! Хороший ответственный работник – это сытый ответственный работник, ха-ха-ха!..
Ленька не поверил собственным ушам, но – посмотрите на Нияза! И внешний вид, и настроение совершенно для него необычные. Неужто правда?
Под настойчивым давлением Нияза муку ему смололи в обход очереди, раньше всех. Нияз погнал прочь свою тележку, громко напевая песенку:
– И я тоже поеду, и я тоже уеду —
Я на мир посмотрю, на людей погляжу.
Если все хорошо – я обратно приеду,
Ах как дома весело, ах как хорошо!..
Ленька не мог усидеть. Он не поверил, что так может быть. Он сдвинул брови, набычился; рыжие волосы пламенели, как огонь. Он кликнул другого дежурного по мельнице, который в тот момент спал, потому что должен был работать после Леньки, в ночную смену; сам Ленька сел на велосипед и помчался в штаб бригады. Проезжая мимо работавших на канале, он выглядывал Ильхама, но нигде его не увидел. У посторонних он не хотел расспрашивать, чтобы самому не распространять сплетни Нияза. Когда он приехал в Большую бригаду, ответственных работников там не было, и ему пришлось ехать в мастерские.