Это особый народ, его неповторимые черты, конечно, очень интересны и привлекательны, однако не меньше Инь Чжунсинь был поражен – даже, быть может, в еще большей степени – тем, что у этого народа много общего с ханьцами. В уйгурском языке много слов, заимствованных из китайского: «стол», «скамейка», «капуста», «перец», «плотник», «бревно», «балка», «руда», «уголь»; «куча», «сдача», «помощь», «копать», «обоснование», «анекдот», «правда», «ложь», «эпоха» – не говоря уж о современной лексике.
По обычаю, счет лет тоже ведется по «земным ветвям» – каждый год обозначается символом животного (знаком цикла); едят палочками, считают на счетах; и даже многие обычаи, существовавшие в древности у ханьцев, но уже не соблюдающиеся, еще встречаются у уйгуров: например, сидение на циновках, некоторые церемонии, относящиеся к свадебным и похоронным обрядам. А главное, сегодня уйгуры идут нога в ногу с ханьским народом – вперед в великих преобразованиях общества, преобразовании природы, в борьбе за преобразование человека, их заботят одни и те же вопросы. И даже поют они те же песни: «В открытом море кормчий укажет нам путь» и «Учись на прекрасном примере Лэй Фэна».
Механизм крутится, река течет. Члены рабочей группы едва успевают, работа кипит, учеба идет, и это приносит огромное удовлетворение.
И все же одна «деталь» постоянно издает необычный, режущий слух скрежет. Эту «деталь», как ни странно, никак не удается нащупать и отрегулировать. Это замначальника рабочей группы в Патриотической большой бригаде Чжан Ян.
Вечером первого дня Чжан Ян и Бесюр заговорили о «маленьком штурме» в Седьмой бригаде. Инь Чжунсинь поддержал Бесюра: не надо этого маленького штурма. Как можно нападать на члена партии, ответственного работника, не разобравшись, что называется, где черное, где красное, а где белое; как можно вот так вдруг устраивать атаку? Даже если этот метод и поможет вскрыть какие-то вопросы, цена будет слишком большой – ущерб репутации хорошего человека, нарушение партийной традиции объективности и конкретности, заботы о кадрах. Он долго убеждал, но, похоже, Чжан Ян остался при своем мнении.
На второй день в обед явились четыре седобородых старца; пришли они крайне разгневанные, хотя говорили тщательно выбирая слова и с уважением. Инь Чжунсинь записал их имена, поблагодарил за визит и сведения. Поскольку у Инь Чжунсиня еще не было времени заняться Патриотической большой бригадой и он не владел информацией из первых рук, он и не высказал никаких соображений. Он вообще-то не позволял себе, не имея достаточных данных по теме, рассуждать и строить догадки. Когда решаешь, что истинно, а что ложно, нет ничего губительнее, чем исходить при этом из одностороннего субъективного впечатления.
На третий день с утра Инь Чжунсинь с переводчиком прибыл в Патриотическую большую бригаду. В канцелярии большой бригады Чжан Ян как раз говорил с Бесюром; увидев Инь Чжунсиня, Чжан Ян сразу стал очень строгим, серьезным, напряженным, быстро подошел и тихо сказал:
– У нас неприятности!
– Какие неприятности? – Инь Чжунсинь даже вздрогнул от его интонации.
– Нияз пропал! Вчера мы переехали к нему, после обеда он поехал в Инин и до сих пор не вернулся.
– Может быть, что-то задержало его в Инине? Нет ли у него в городе родственников, приятелей, земляков?..
– Нет. – Чжан Ян нахмурился, потер подбородок о левое плечо: – Его жена говорит, что он обещал тем же вечером вернуться пораньше, но я не очень-то этому верю, – на лице Чжан Яна смешались гнев и горечь, он сжимал и разжимал кулаки так, что суставы хрустели. – Товарищ Нияз, вероятно, пострадал.
– Не может быть! – Бесюр засмеялся, мотая головой.
Смех Бесюра разозлил Чжан Яна. Он вскочил, расправил плечи и сделал решительный жест рукой:
– Откуда вы знаете? Классовая борьба идет повсеместно и ежечасно! Выбор места, где жить членам рабочей группы, с самого начала был важной точкой столкновения сил, полем большой битвы со всем размахом в непримиримой борьбе не на жизнь а на смерть; они теперь ненавидят Нияза, так что все очень даже возможно…
– Что вы имеете в виду? – оборвал Бесюр словесный поток Чжан Яна. – Может быть, стоит послать людей на поиски Нияза? Я лично предлагаю дождаться темноты, и если он так и не появится – мы отправимся на поиски. А когда увидим Нияза, тогда и будем говорить на другие темы. От таких далеко вперед забегающих выводов голова пухнет!
Бесюр приложил палец к виску. По-китайски он говорил правильно, грамотно, но отдельные звуки произносил не совсем четко – вот, например, «пухнет» он сказал так, что слышалось «бухнет» – и от этого его слова приобрели комичный оттенок. Инь Чжунсинь не выдержал и рассмеялся.
Не думал он, что этот тихий осторожный Бесюр так может сказать! Чжан Ян поперхнулся и, надувшись, сел.
Только Инь Чжунсинь собирался заговорить – как вдруг гвалт, крики, вопли, топот, хлопанье дверей, голоса, плач и, похоже, еще и шум потасовки донеслись снаружи; с грохотом распахнулась настежь дверь – впереди всех были две женщины: одна волокла другую. Первая увидела Чжан Яна, повалилась на пол с криком «Начальник!» и поползла к его ногам с воплями и рыданиями. Это была Кувахан. Вторая, которую Кувахан волоком втащила в комнату, как та ни упиралась, была Шерингуль; лицо у Шерингуль было мертвенно-бледным, ее била дрожь. За ними с горящими от любопытства глазами стояли женщины, старики и ребятишки, желавшие узнать наконец, что же случилось.
– Я хочу умереть, о, дайте мне умереть! Как же мне теперь жить! Ай-ай, мой Худай! – громко стенала Кувахан, держась обеими руками за голову, словно защищаясь от града. – О, мои дети! Мал мала меньше! Как же мне быть! – все лицо у нее было в соплях и слезах.
– Не надо так, – Бесюр подошел к ней. – Говорите толком, в чем дело – начальник Инь тоже здесь!
Услышав имя и слово «начальник», Кувахан немного пришла в себя. Чжан Ян придвинул ей скамейку, Кувахан нащупала ее, поднялась с пола, уселась. Инь Чжунсин показал жестом, чтобы Шерингуль тоже села, но Шерингуль не садилась. Она стояла, прислонившись к стене и дрожала.
Кувахан, продолжая рыдать, сказала:
– Ильхам убил Нияза!
Бесюр, Чжан Ян и Инь Чжунсинь выпучили глаза. Особенно Чжан Ян, который едва не подпрыгнул и тут же спросил:
– Как это случилось? Нияз мертв? Убийцу поймали? – его сердце бешено стучало, лицо совершенно переменилось: вместо озабоченности и тревоги оно теперь как будто кричало о полной и безоговорочной победе: ну вот, в конце концов так и случилось, как было сказано! Даже Кувахан остолбенела.
– Скоро умрет, скоро жизнь покинет его! – жалобно запричитала Кувахан.
Чжан Ян закричал на переводчика:
– Что случилось, в конце-то концов?! Умер он или нет? Где убийца Ильхам?
– Да не Ильхам, вай! То есть именно Ильхам, вай! Это муж ее! – Кувахан стала тыкать пальцем в прижавшуюся к стене Шерингуль. – Он избил до полусмерти моего мужа, так что он совсем неживой, вай!
Ее слова к тому же еще перевел переводчик – так что никто ничего не понял. Чжан Ян стал кричать на переводчика. Переводчик тоже рассердился:
– Я не могу перевести, что она говорит! – и на этом была поставлена точка.
Действительно, такого переводчика, который мог бы синхронно переводить речь скандалящей женщины, еще не успели подготовить ни в Центральном институте национальностей, ни в Северо-Западном национальном институте, ни даже в Синьзцянском университете.
…И все же нет на свете нерешаемых проблем. Бесюр оседлал коня, расспросил еще раз женщин и перевел их слова. Удалось наконец выяснить ход событий: избитый Нияз вернулся домой и сказал, что его побил муж Шерингуль – Абдулла. Кувахан с плачем и шумом пошла в большую бригаду жаловаться и по дороге наткнулась на Шерингуль, налетела на нее и притащила в контору большой бригады.
– А какое отношение к этому имеет Ильхам? – спросил Инь Чжунсинь.
– Абдулла – младший брат Ильхама! – ответил за всех Чжан Ян.
– Кто же не знает, что Абдулла все делает так, как ему говорит его брат-бригадир? Эти бабы… – и Кувахан снова стала тыкать в сторону Шерингуль, – это Ильхам разрушил семью Тайвайку и отдал эту Абдулле – он же бригадир, вай! Как скажет, так и будет! – добавила Кувахан, вплотную приблизившись к Чжан Яну.
– Значит, били? И кто же, все-таки бил? – спросил Бесюр.
– Абдулла бил, но это Ильхам, Ильхам сказал Абдулле бить, – Кувахан уже не плакала, а только глазами стреляла по сторонам, готовясь отвечать на расспросы.
– Ты тоже сядь, – сказал Инь Чжунсинь все еще дрожавшей как лист Шерингуль. – Теперь ты скажи: что все-таки случилось? Она говорит правду?
Шерингуль, по-прежнему мертвенно-бледная, не могла выговорить ни слова.
Но Чжан Яну не терпелось: раз уж до этого дошло, так что тут разжевывать? Какие еще вопросы? Тут теперь жизнь человека висит на волоске! Он сжал кулаки и, сдерживая слезы, подошел к Кувахан. Немного в нос, дрожащим от сочувствия голосом он сказал:
– Не плачь, сестра, мы рядом! Здесь руководство, организация; кто осмеливается поднять свою подлую руку на активиста – тот явный контрреволюционер! Злодеи непременно понесут суровое наказание, драгоценная жизнь и безопасность товарища Нияза будут непременно защищены! Пойдем! Сейчас мы пойдем к тебе домой проведать товарища Нияза, мы успокоим и ободрим нашего брата Нияза! – Чжан Ян встал и, не дожидаясь реакции Инь Чжунсиня и Бесюра, сказал: – Идемте!
Таков Чжан Ян; люди, подобные ему, субъективны и самоуверенны, привыкли заставлять других подчиняться своей воле; они – особенно в момент возбуждения, когда предельно уверены в себе – считают навязывание собственной воли другим людям делом совершенно естественным, просто не подлежащим никаким сомнениям. Они никогда не советуются с окружающими, не заботятся об их привычках и не подлаживаются под них. Сейчас, когда Чжан Ян в возбуждении произнес эти слова, он совершенно не думал о том, что Инь Чжунсинь и Бесюр – вышестоящее начальство, и не ему решать в их присутствии, что следует делать.