Кутлукжан никогда прежде не видел его в таком состоянии. Обычно у Майсума подвижной была каждая часть тела – не только шея, талия или глазные яблоки – все было подвижное, гибкое, быстро реагирующее, все безостановочно качалось и колебалось, крутилось, вертелось. И вот теперь он вдруг застыл и сидит; неужели так начинается приступ эпилепсии? Кутлукжана обдало холодом – он почувствовал, как каждый волосок на коже встает дыбом.
– Отлично! – Майсум вдруг звонко щелкнул пальцами, глаза его тоже ожили. – Нияза побили, и это хорошо, замечательно, просто превосходно!
– Вы что это такое говорите? – шепотом испуганно спросил Кутлукжан. Слова Майсума еще больше походили на какой-то приступ.
Довольный Майсум слегка улыбнулся.
– Если придумать способ, то и в корзине из ивовых прутьев можно носить воду. Собственно, способ уже готов, – Майсум решительно взмахнул рукой: – Это Ильхам избил Нияза!
– Что?
– Ильхам послал Абдуллу побить Нияза!
– Что? Кто в это поверит?
– Это политическая месть. Этот, по фамилии Чжан, все прекрасно поймет и полностью в это поверит. Люди обычно хотят верить в ту правду, которая им нравится.
– Почему ты думаешь, что это понравится начальнику Чжану?
– Он любит Нияза-дерьмо и терпеть не может Ильхама – разве не видно?
– Абдулла будет отрицать!
– Будет отрицать или не будет – все равно бил он, – презрительно скривил рот Майсум и добавил с ухмылкой: – Вчера Абдулла возил пшеницу в Инин и вернулся из города очень поздно. Было уже почти десять часов, я очень удачно столкнулся с ним. Он был весь мокрый и в грязи. Я спросил его: «Абдулла, что это с тобой приключилось?» – а он сказал, что по дороге на большую бригаду «Новая жизнь» лошадь испугалась грузовика и шарахнулась в канаву, кругом никого не было, он едва вытолкал тяжелую телегу. Все понятно? Когда стемнело. Кругом никого. Дорога на «Новую жизнь». Ну? Разве ж это не он побил Нияза?
Кутлукжан молчал. Постоянно лавировать, выдавать ложное за действительное, а действительное за ложное, вдруг нападать и внезапно отступать, одновременно и манить, и бить – все это столько лет было его тактикой и стратегией во всех отношениях и делах; главное в его стратегии – скрытность, непредсказуемость, готовность в любой момент ввинтиться в открывшуюся брешь и так же в любую секунду залечь на дно, исчезнуть. Он словно игрок в пинг-понг, мастерски владеющий ложными финтами, ожидающий подачи противника: постоянно перемещается, меняет ритм движения, направление и точку опоры, крутится, вертится; он шумит на востоке – и наносит удар с запада, делает длинный замах – и бьет резаным ударом под сетку, может бить и с правой и с левой, прямым ударом и крученым, готов и атаковать и обороняться… Но он крайне редко так жестко, как Майсум, переворачивал все с ног на голову, не оставлял путей для отступления. Все-таки побыть начальником отдела – это, конечно, совсем другой размах. По сравнению с ним, игроком в пинг-понг, начальник отдела – боксер. Тяжелой весовой категории. Только в богатом воображении начальника отдела мог возникнуть такой изощренный – а потому рискованный – план. Кутлукжан даже не знал, что сказать.
– Я думаю вот что. В худшем случае это всего лишь слово Нияза против слова Абдуллы – дело зависнет. Не сомневайся, – Майсум говорил спокойно и рассудительно, как командир.
– Хорошо, – согласился Кутлукжан.
– Главное, чтобы Нияз все складно рассказал.
– Ну, с этим проблем не будет. Нияз лентяй, но языком молоть умеет. Как я ему скажу, так он и будет рассказывать.
– Вот и хорошо. Тогда в нашей корзине из ивовых прутьев можно не только воду носить, но и вино, и молоко! Когда есть такой умный начальник, как этот, по фамилии Чжан, провернуть это будет несложно. Я предлагаю так: вам тоже надо поговорить с Чжаном – подумайте, как направить внимание рабочей группы на Лисиди и Ильхама, вам это сильно поможет. Скажите вашей жене – сейчас не время мелочиться, не стоит шиковать, снова брать в долг; по финансовым вопросам надо будет частично признать; вы можете продать ковры, корову, а если придется – дом; сами инициативно возместите ущерб. Главное – устоять на ногах. Если эти люди будут вести себя тихо, то все будет под контролем. Если есть умение прибрать к рукам – не надо бояться и сбросить кое-что с рук долой! – Майсум говорил искренне, сочувственно.
– Все верно; это вы очень хорошо сказали. Вам тоже надо быть повнимательней, больше выходить на работы и меньше говорить. Вчера в мастерских большой бригады вы слишком много наговорили – мне потом передали. К чему было спорить с этим мальчишкой Иминцзяном – у него еще нос в молоке! – в свою очередь по-дружески, по-доброму посоветовал Кутлукжан.
– Правильно сказано; вы мой настоящий друг и учитель! – прочувствованно сказал Майсум.
Обоих охватило глубокое теплое дружеское чувство.
Собиравшийся уходить Кутлукжан вдруг вспомнил об одном деле. Он вынул из поясной черной сумки письмо:
– Уважаемый брат, взгляните на это; может, какая-то выйдет польза? Это Нияз подобрал.
– А что это? – бегло взглянув, Майсум ничего не понял.
– Тайвайку признается Аймилак в любви. Просто анекдот. Дурак-верзила влюбился в однорукую девушку-доктора.
– Как оно попало тебе в руки?
– Нияз подобрал.
– Ух ты. Смотри-ка, этот Нияз все-таки кое на что способен. Оставьте, пожалуйста, мне это письмо.
Кутлукжан сощурил глаз и улыбнулся хитрой, коварной улыбкой.
Глава тридцать вторая
Шерингуль пришла в свой маленький домик. Она собиралась сегодня вернуться на опытную станцию. Абдулла встал ни свет ни заря и уехал. В доме было тихо и пусто, никого не было; печка погасла, но еще не остыла. Шерингуль села на угол печи и застыла в отупении, сами собой потекли слезы…
Шерингуль, ты похожа на цветок сирени, маленькая девочка; ты – добрая, ласковая, умная и милая уйгурская девушка. Разве не тебя прежде всего увидел, не тебя первую понял и оценил пишущий эти строки в том необъятном далеком краю? У подножия вечных белоголовых Небесных гор, на берегу темно-лазурного озера Павлин.
В озере отражаются сверкающие белые снежные вершины и темно-зеленые горные ели, синее небо, белые облака. На берегу стоит несколько огромных почерневших ивовых деревьев; множество темно-зеленых веток и светло-зеленых побегов тянутся от них вверх. Вереница белых лебедей плавно скользит по сапфирово-синей глади. Рой мошкары звенит над поверхностью озера.
В этот момент появилась ты. Ты была в потрепанном старом платье, с босыми маленькими ногами. Кроткость и доброту выражало твое круглое личико. Твои волосы были заплетены во множество сверкающих черных косичек; а шапочка у тебя была красивая, изысканная, я даже подумал тогда – роскошная, дорогая. Расшитая тысячами золотых и сотнями серебряных нитей, украшенная десятком искусственных драгоценных камней и двумя десятками блесток, невероятно изящная маленькая шапочка.
Ты подошла к воде, осторожно опустилась на одно колено; тогда ты была еще совсем маленькой; ты взяла большой кувшин из тыквы-горлянки, который принесла с собой и который был почти с тебя, когда ты присела к воде; ты ухватила его за веревку и сначала толкнула тыкву-горлянку по поверхности, чтобы разогнать (если они там были) пыль и сухие листья; потом закинула кувшин в воду, и вода с бульканьем заполнила его – на поверхности оставались пузыри. По воде побежала рябь, пошли один за другим круги, и лебеди быстро поплыли в твою сторону.
Пишущий эти строки тогда впервые ступил на землю синьцзянской деревни. Тогда я держал на плече узел со своими вещами и только что сошел с машины, которая привезла меня издалека, я был совсем один.
Чудесный пейзаж, представший передо мной после нескольких дней пути по пескам Гоби, околдовал меня. Конечно, сердце звало меня в этот далекий край моей Родины, горело любовью к братскому народу, но все же, впервые ступив на незнакомую землю, подняв глаза и не видя ничего «родного», я чувствовал некоторую робость и трепет. Но я увидел тебя, спросил, где найти партком коммуны; было очевидно, что ты ни слова не понимаешь по-китайски, поэтому пишущий эти строки напряг все свои способности, пытаясь объяснить – жестами, мимикой, ивовым прутиком на песке, схемами и рисунками; ты в конце концов поняла и сделала мне знак идти за тобой…
Затем ты подняла тяжеленную тыкву с водой и пошла – грациозная, очаровательная, прочь от озера с чистой темно-синей водой…
Прошло много лет, и в илийском фруктовом саду пишущий эти строки снова увидел тебя. Это был огромный сад; яблони, айва, черешни, абрикосовые и персиковые деревья – попадались и шелковицы, и грецкий орех – самые разные фруктовые деревья закрывали небо и землю; круглые и овальные, зеленые и желтые плоды висели на ветках, на земле – россыпь едва завязавшихся плодов, опавших от дождя, ветра и муравьев. Пчелы гудели, птицы пели, шумела листва, дул ветер. Ты стояла в углу сада, держала на веревке маленького белого, как снег, барашка.
Ты уже была прелестной, нежной и скромной девушкой-подростком. Барашек щипал траву, ты плакала. Тыльной стороной ладони ты вытирала слезы, падавшие хрустальными каплями в зеленую траву – соленые жемчужинки росы; твои тоненькие, худенькие руки вздрагивали; рукава были явно уже коротки, а руки – такие наивные, такие чистые и такие слабые.
Я наконец узнал тебя. «Мы же встречались в Кашгаре!» – сказал я. К этому времени писатель уже выучил уйгурский язык и письмо. Я говорил с тобой, я задавал вопросы, ты не отвечала ни слова и только низко, очень низко опустила голову… Только когда писатель вышел из сада, снаружи, из-за высокой окружавшей сад стены услышал твою песню – я знал, что это твоя печальная песня. Это было в Или, но пела ты песню Южного Синьцзяна, на атушский мотив…
А потом было еще так много лет, и писатель жил с вами. В дни труда и в дни битв, в великие минуты и в годы тяжелых испытаний, в бурных волнах гнева и под бешеными порывами ветра маленькая фигурка писателя получала от вас, впитывала колоссальную веру и силу. Люди, живущие вдалеке от моря и больших городов, на клочке земли, еще не до конца охваченном цивилизацией, – вы мои учителя и родные. В ваших объятьях, у вас за пазухой в любой ситуации я твердо уверовал: мир велик и прекрасен, Китай велик и прекрасен, у всех нас, у каждого – будущее светло и прекрасно.