Я твердо уверен, что долгим извилистым путем преобразования мира, преобразования Китая, преобразования себя мы будем идти все дальше и дальше, и мы обязательно победим… Однако все же мне придется на время оставить вас: мне придется вернуться туда, откуда я – в свой коллектив, в этот свой круг; много лет не знаю, что там и как, постоянно переживаю о собственных радостях и потерях – на сердце у держащего перо очень неспокойно.
Вы с мужем устроили мне проводы; ты, Шерингуль, наготовила столько вкусного и сладкого. Ты была в белом вышитом фартуке, на голове нейлоновый белый платок – теперь в платке, а не в расшитой шапочке. Из жительницы Атуша ты превратилась в жительницу Или. Ты теперь технический кадровый работник коммуны, частично освобожденный от производства, мать шаловливого мальчугана и красавицы-дочки; как же изменились твоя жизнь и твой характер! Только фигурка по-прежнему стройна и грациозна. Твой муж и я много говорили о печали расставания, пытались подбадривать друг друга, один за другим поднимали тосты. Я был в таком настроении, что почти ничего не ел… До сих пор как вспомню – жалею. Мне пора было идти, и ты сказала такие слова: «Если ты им не будешь нужен – возвращайся сюда; у нас для тебя дело найдется…»
За столько-то лет вы поняли меня – какой я; и точно так же я вас понимаю. Эти слова, сказанные твоим наивным и теплым голосом, – они словно гром раздались в моем сердце! Золотые слова, чистое звучание большого колокола. Высокая награда и щедрая похвала. Какая добрая душа, какое искреннее сердце! Горячей волной захлестнуло меня, и я вновь в который раз почувствовал, как широка и необъятна та дорога, которой идем мы – рабочие, крестьяне и солдаты, перестраивая объективный мир, переделывая субъективный мир, сквозь ветер и дождь, глядя на мир прямо, не отводя глаз; чего же еще можно желать в этой жизни и в этом мире? Спасибо вам, моя младшая сестра, спасибо вам, Шерингуль…
Но наша история случилась в шестидесятые годы, и тогда Шерингуль совершенно не умела себя защитить, совершенно не имела сил сопротивляться. После двух дней отпуска она собиралась спозаранку вернуться на опытную станцию. Только вышла на дорогу – Кувахан бросилась на нее, как сумасшедшая щенная сука. С таким внезапным, необъяснимым позором и оскорблением Шерингуль, конечно же, никак не могла бороться. Даже когда Инь Чжунсинь снова и снова спрашивал ее, она не могла вымолвить ни единого слова.
Ах, Шерингуль, цветочек сирени, неужели ты и в самом деле так же застенчива и бессловесна, как этот цветок? Ну в чем же ты, в конце концов, виновата? Почему счастье вечно отворачивается от тебя?
Детские годы… Один за другим большие плоды инжира шлепаются в детские ладошки, они пахнут детскими ладошками, девочки протягивают их дорогим гостям; это Артуш – знаменитая родина инжира. Помнишь ли ты что-нибудь о городе Артуш, где открыли первую на весь Синьцзян уйгурскую школу? Может быть, помнишь строгий и торжественный Султан-мазар, древнее кладбище рядом с городом? А помнишь ли Большое Артушское ущелье, зажатое двумя пепельно-зелеными стенами гор? Потом вся ваша семья пешком шла из Артуша в Кашгар… Величественная главная мечеть в Айдигаре, округлый сверкающий купол… Палящее солнце, летний зной, клубы пыли и огненно-горячий песок; птицы и мухи даже не в силах расправить крылья; повсюду звучит утоляющая душевную жажду глубокого чувства мелодия «Анаргуль» – это слово означает «цветок граната», и это также имя девушки и название народной песни, всем известной в Кашгаре; эта же песня стала главной музыкальной темой фильма «Анархан»[11]… Тень от деревьев, сладкие абрикосы размером с персик, персики с гладкой блестящей кожицей… Люди, одетые в длинные черные без пуговиц халаты-чапаны, строгие мужчины с длинными, развевающимися на ветру бородами, женщины с плотно закутанными паранджой лицами; на весь город разносится пение молитв из Корана, низкие трубные звуки длинных сон, привезенных из Тибета… Отец… Ты еще помнишь отца? Что из этого твои собственные воспоминания? Что – рассказы родственников твоей матери? Да, ты всегда верила, что помнишь отца: высокого, крепкого, серьезного, его большие, глубоко посаженные глаза, большой нос с высокой переносицей, большие округлые ушные раковины, густую длинную бороду; он хорошо делал тандыры, с утра до вечера обжигал глину, возился с рассолом и овечьей шерстью, словно женщина месил тесто. Он был строгим и ревностным мусульманином, пять раз в день совершал намаз. Когда он стоял на коленях в углу комнаты, обратившись в сторону священной Мекки, и бесконечно молился – маленькая Шерингуль все очень хорошо понимала. Ты тоже замирала рядом с ним, никогда не издавала ни звука, ходила только на цыпочках…
Это отцу очень нравилось, он поднимал тебя на плечо, сажал на колени, приносил тебе мясистый, сладкий и сочный, сохранивший аромат косточек урюк и тонкокорые грецкие орехи – их только нажмешь – и скорлупа трескается; его борода щекотала и колола тебе лицо, когда он возился с тобой… И вдруг он умер. Может, от чумы? Тебе было всего три года, мать громко рыдала и причитала, соседи, по уйгурскому обычаю, приносили миски с кашей и рисом, как это делают родственники, друзья и соседи, если случаются свадьба или похороны – чтобы поздравить или утешить… Бесконечные каша и рис, столько невозможно съесть! и сразу потом – голод, холод и мрак: когда умер отец, не стало больше керосина, нечем было заправлять лампу. Взгляни-ка на глаза и руки матери, зарабатывавшей на жизнь вышиванием шапочек. Совсем маленькой Шерингуль многое довелось пережить… В переулок приходил человек с жиденькой щепоткой усиков, торговавший мясом вразнос, – про него так и говорили: «тот брат с усиками»; он рассказал вам об Или – просторном и плодородном крае, об обильных его водах, теплом климате – там даже нищий ездит верхом на лошади; мать вышла замуж за «брата с усиками»; нашлись еще несколько земляков, которым жизнь тоже казалась слишком тяжелой, и вместе вы пешком отправились в Или…
Вы шли дни и ночи, прошли через покрытый льдом и снегом высокогорный перевал Кунгес, жгли ночью огонь и слушали вой волков и лай собак…
Шли вы больше двух месяцев; пришли в Или, ласковый, но чужой край. Мужчины тут ходят в кепках и шляпах, а женщины покрывают голову платком. В Южном Синьцзяне и мужчины, и женщины носят тюбетейки. Здесь девочкам не заплетают так много косичек. Здесь, когда муж и жена вместе едут на лошади, жена всегда впереди, а муж сзади. А в Южном Синьцзяне наоборот. Здесь любят тянутую лапшу, а в Южном Синьцзяне – из тонко раскатанного теста. Здесь томаты называют на русский манер – «па-ми-дор», а на юге Синьцзяна говорят «маленькая тыква». Здесь и песни – наверное, из-за того, что здесь такие просторы – более плавные и широкие, мелодичные… Но все же и в Или не было рая для нищих; как ни хвали достоинства этого края, не скроешь суровую реальность.
Отчим с усиками был хорошим мясником, люди восхищались его мастерством превращать хилого, тощего барана в красивое жирное мясо – а уйгуры считают, что вкус баранины зависит от искусства и таланта мясника; отчим часто приносил домой то печенку, то легкое и требуху – ели лучше, чем в Южном Синьцзяне. Но жизнь была все равно тяжелой; часто до лета не снимали ватников, а до зимы – легкую одежду.
В год, когда тебе исполнилось шесть лет, пришла Освободительная армия; народная армия революционного правительства Трех районов слилась с Освободительной армией и стала Пятой дивизией Освободительной армии; Или наконец-то освободили, горы и воды засияли в лучах солнца… Потом ты пошла в школу. Семье выделили землю. Отчим с усиками совсем не хотел обрабатывать землю, какой-то частный торговец уговорил его продавать мясо на улицах и в результате обманул, отчим потерял деньги. Через два года ослабшая и рано постаревшая мать умерла в трудных родах; отчим снова женился – на сварливой и страшной лицом дочери частной торговки.
С тех пор ты стала ребенком, у которого вроде как есть родители, но нет ни отца, ни матери… Когда тебе было шестнадцать лет, мачеха за руку повела тебя регистрировать брак с Тайвайку приврала, добавила два года. «Тебе восемнадцать?» – «Ты хочешь выйти замуж за Тайвайку?» – спросил ответственный работник сельской управы. Ты не издала ни звука, на все вопросы за тебя отвечала мачеха. Ах, бедная Шерингуль, ты словно ягненок лежала под пятой своей мачехи… Потом отчим и мачеха переехали.
Кто же взвалил на тебя, маленькую уйгурскую девочку, такую тяжелую ношу? У тебя есть голос, почему же ты не осмеливаешься говорить? Почему не смеешь говорить о своих желаниях, о своем мнении, не смеешь требовать, сказать, что любишь, а что ненавидишь, чему радуешься, а от чего горюешь; почему не можешь взять в руки свою судьбу, не можешь сопротивляться злым силам? Ты живешь в страхе, в страхе и во мраке, чего же ты боишься? Если бы на вопрос работника сельской управы ты ответила одно только слово – «нет»; если бы влепила звонкую пощечину Кувахан, когда та, оскалив зубы и выпустив когти, бросилась на тебя… как было бы здорово!
Кто внушил тебе этот страх? Твой строгий и почтенный отец? Твоя безмолвная мать, до конца дней трудившаяся не покладая рук? Тот сверкающий под солнцем кашгарский купол – символ религии, святости, ангелов и небесных чертогов, купол большой Айдигарской мечети? Или мавзолей Аппак-ходжи? – знаменитое историческое место, рядом с которым есть и могила Сянфэй[12] – любимой наложницы императора Цяньлуна. Или исламские заповеди чистоты? Мусульманские правила? Старая жизнь и ее правила игры? Или вечные воспоминания о прошлых днях, своим весомым теплом выковавшие тебя, чистую веточку белой сирени?
Ты постепенно осознала эти истины и эти связи, ты уже многое поняла; с тех пор как весной 1962 года ты убежала в дом к Турсун-бейвей, ты сильно повзрослела, стала намного сильнее. Потому что ты живешь в Новом Китае, и потому что ты еще так молода. Горькое прошлое не отпечаталось в уголках твоих глаз, на прядях волос, в уголках губ. Потому что на свете есть брат Ильхам, сестра Мирзаван, мама Зайнаф и Турсун-бейвей. И еще есть сестра Ян Хуэй – ее имя греет тебя, как огонь. Эта ханьская девушка с короткой косичкой, в очках, ездящая на мужском велосипеде, говорящая по-уйгурски с забавным сычуаньским акцентом, посвятила свою молодость и знания этой далекой земле и ее людям, и нет такой силы, которая смогла бы ей помешать, остановить ее. Она не знает усталости, она любит уйгурский народ, любит тебя – ты же знаешь. Ты хочешь всеми силами помогать ей идти вперед, она влечет тебя за собой, подталкивает тебя, тащит, поднимает выше, учит тебя, воодушевляет, бранит, выговаривает, и все это – ради тебя.