Не каждый может стать Лениным, Сталиным, Чао Гаем или Сун Цзяном, однако вас всегда могут вдохновить такие образцы для подражания, как Свердлов, Жданов, Линь Чун и У Сун. Когда Линь Чун устроил маленькую внезапную атаку на Ван Луня – это было его собственное решение. У Сун залил кровью дом новобрачных – так это была его, лично У, атака, и немаленькая. Поэтому Чжан Ян сказал собрать собрание – он его и устроил, совершенно не уведомив руководство. Чжан Ян, человек, легко становившийся предвзятым, стремился расшевелить массы, заставить их двигаться – там, внизу; вышестоящих же он пытался увлекать, подталкивать, разъяснять им – то есть задавать направление руководству и держать его в этом коридоре. Ну что будет руководство говорить про какого-то мелкого Ильхама, не проще ли ему будет тебя послушать? Руководство захочет выступить? Отлично, я напишу проект речи – вам по-написанному зачитать ведь легче будет?
Кто же знал, что в момент, когда собрание объявят открытым, войдут начальник Инь и начальник Бесюр и сядут позади всех! От этого Чжан Ян поморщился, словно запястья ему связали веревкой, а конец веревки был там, у тех двоих, сидящих в последнем ряду, и это сковывало свободу его движений.
С другой стороны, он сам себя подстегивал и повторял себе: значит, надо еще сильней тряхнуть, с еще большей энергией разворачивать деятельность и колотить по дереву.
К сожалению, Нияз мямлил и блеял, начало не стыковалось с заключением, одно и то же повторялось много раз – слушать его было утомительно. Перед Чжан Яном он, Нияз, был просто водопадом красноречия и цветником метких выражений, был просто героем, готовым языком валить крепостные стены. Что же теперь обмяк как мешок? На самом-то деле ничего удивительного: знай, кому продаешь свой товар. Держать свою интуицию наготове и внимательно к ней прислушиваться, подвергать сомнению и трезво оценивать замышляющих недоброе – непреложная аксиома взаимодействия человека с миром. Это правило особенно действенно и применимо в отношении Нияза.
– Это все ерунда и вранье! – когда Нияз кончил, в последнем ряду поднялся человек. Это был Абдулла. – Ты говоришь, что я тебя бил, – скажи: когда? где? чем? как? кто свидетель? Если я тебя бил, то почему ты сказал спасшему тебя командиру взвода народного ополчения большой бригады «Новая жизнь», что ты сам упал? И еще спрошу у всех товарищей членов коммуны – вы, Нияз, тоже скажите: я когда-нибудь кого-нибудь бил? У вранья тоже должны быть границы!
Чжан Ян вздрогнул: вообще-то он распорядился, чтобы Хэ Шунь куда-нибудь увел Абдуллу для разговора; как же этот, чтоб он сдох, Хэ Шунь пустил его на собрание?
Нияз собрался с духом – к этим вопросам он, конечно, заранее готовился и репетировал не раз; он сказал:
– Это ты меня бил. Позавчера вечером, после того как стемнело, наверное, после девяти часов – может, чуть раньше или позже; ты ударил меня кнутом, я упал, ты спрыгнул с повозки и дал мне кулаком в нос, от этого из носа пошла кровь, а передний зуб зашатался; я от боли потерял сознание, и как ты потом бил меня – не знаю. Это было на дороге в большую бригаду «Новая жизнь», там, где ограда кладбища; рядом никого не было – если бы были люди, разве ты осмелился бы бить? Что касается комвзвода народного ополчения большой бригады «Новая жизнь», так он твой приятель – как я мог сказать ему, что ты меня бил?
– Отлично! – громко похвалил Чжан Ян, думая при этом: «Это еще хоть что-то, а то вел себя как размазня, убил бы его!»
Инь Чжунсинь пошевелился. Он вырвал листок из блокнота и держал его перед собой в нерешительности. Потом сунул листок между страниц.
– Я вас еще хочу спросить, – сказал Абдулла, – на какой повозке я ездил в тот день? Что я вез? Сколько лошадей было запряжено?
– Удобрения вез, на повозке с резиновыми шинами, две или три лошади было, – тут же ответил Нияз.
– Неправильно! Как раз в этот день я не поехал за удобрениями, а возил в большую бригаду кунжутный жмых. И ездил не на повозке с резиновыми шинами, а на здоровом корыте!
– Так уже темно было, я мог не разглядеть!
– Лучше говори правду, – обратился Чжан Ян к Абдулле обвиняющим тоном. – В конце концов, ты его допрашиваешь или он тебя?
– Спрашивает тот, у кого есть вопросы! – Ильхам не вытерпел и вмешался.
– Товарищи члены коммуны, начальник Чжан Ян: он врет от начала и до конца! – Абдулла начал нервничать и говорил громче. – Я в тот день возвращался вовсе не в девять часов! Обычно я выезжаю рано и возвращаюсь после обеда часам к четырем, а в тот день из-за небольшой поломки немного задержался, только-только стемнело, времени было самое большее часов шесть – какие там «около девяти»!
– У меня нет часов! Может быть, и сразу после шести…
– Нет, не может, – не выдержала Мирзаван. – Когда командир взвода народного ополчения большой бригады «Новая жизнь» тебя спас и принес в медпункт, я сидела там, времени было уже больше десяти, кровь у тебя на лице еще не свернулась, и если бы ты действительно потерял сознание и пролежал в снегу четыре-пять часов, то, боюсь, замерз бы так, что были бы большие проблемы!
– Я… я… – Нияз заметался.
– Еще один вопрос, – сказал Абдулла. – Я тут узнал, что ты вчера очень рано – едва начало светать – ушел из медпункта, еще не было шести утра; по дороге ты сел на попутку, которая шла из Чапчала с молочной фермы, – то есть примерно в шесть тридцать ты уже вернулся в село; но домой ты пришел в девять – и только тогда стал повсюду рассказывать эту глупость, будто я тебя бил. Как все было?
– Я тебя серьезно спрашиваю, ответь: где, у кого ты был? Кто тебе подал идею свалить все на Абдуллу? Ты думаешь, кроме тебя никто не знает? – сказал Ильхам.
– Так это, я это… – Нияз совершенно не знал, что сказать. Перед такими фактами и более ловкий человек растерялся бы.
Собрание оживилось, члены коммуны стали переговариваться, поворачиваться друг к другу и перешептываться. Какая-то женщина громко выговаривала ребенку: «Сиди смирно, не ори! Лучше послушай! Опять Нияз-дерьмо отличился, это же так интересно!» – она говорила очень громко, отчетливо выговаривая слова – собрание засмеялось. Ильхам и Абдулла тоже улыбнулись.
К счастью, Чжан Ян не понимал, что именно говорят на местном языке – а не то как бы ему было продолжать начатое? Языковой барьер очень облегчил жизнь Чжан Яну – делай что наметил, не обращай ни на кого внимания и твердо стой на своем.
– Мои раны еще не зажили, у меня голова кружится… – взмолился Нияз, обращаясь к Чжан Яну.
Чжан Ян встал, хмурый и сосредоточенный. Сначала он движением руки остановил всеобщий смех. Потом крайне холодно и резко обратился к Ильхаму; он усвоил урок: только что он приказывал Ильхаму встать и рисковал оказаться в неловком положении; он больше не стал кричать и постарался придать значение своим словам предельно холодной интонацией.
– Ты что-то разошелся! Ты должен четко знать свое место! Посмотри правде в глаза! Ты будешь упорствовать до конца? Ты по крайней мере должен подумать о жене и дочери! Для чего наша многомиллионная Народно-освободительная армия? Для чего наши управление общественной безопасности, суд, трудовые исправительные лагеря? Почему ты об этом не думаешь? Сейчас тебе не разрешается говорить! Абдулла – тебе тоже не разрешается выступать с контробвинениями! Вы даже сегодня на собрании продолжаете нападать на товарища Нияза и порочить его! Вам одна дорога – к гибели! – к концу речи Чжан Ян уже не мог с собой совладать и снова перешел на крик. – Теперь свободные выступления с осуждениями Ильхама!
Голос Чжан Яна от возбуждения немного дрожал. Он указал Ильхаму его место; он, можно считать, пустил в ход тяжелую артиллерию; у него достаточно оснований окончательно опрокинуть и раздавить Ильхама – раздавить, раздавить, раздавить… Ему было радостно и волнительно, он едва ли не вслух, как заклинание, повторял это слово.
Никто не издал ни звука.
По методике «пустить корни и установить прочную связь», на основании рекомендаций Нияза для подготовки маленького штурма Чжан Ян лично распорядился, чтобы Хэ Шунь и Сакантэ каждый по отдельности нашли одного-двух активистов (или подходящих для воспитания из них активистов) и поговорили с ними, мобилизовали бы их выступить с осуждением Ильхама – и оба покивали в ответ. Но теперь, когда дошло до дела, ни один человек так и не выступил.
С одной стороны, потому что было слишком мало времени, с другой – из-за ошибочного прогноза ситуации он был уверен, что стоит только открыто объявить атаку, заставить Ильхама встать на собрании – и обязательно найдутся несколько человек, готовые наперебой лить «обвинения» на его голову. Чжан Ян не очень тщательно провел мобилизацию активистов перед собранием, и вот теперь все молчали.
Он не стал паниковать. Сделав паузу, он начал сам:
– О позиции этого Ильхама…
У него уже был опыт проведения на селе таких вот молчаливых собраний, где никто не хочет говорить; в подобной ситуации он, с одной стороны, непрерывно призывал: «Высказывайтесь, говорите, скажите, как думаете!»; а с другой – через небольшие промежутки времени сам выступал с небольшой речью; пусть даже следующее выступление повторяло предыдущее, пусть одно другому противоречило или вообще не сочеталось с ним – неважно. В конце он подводил итог: «Сегодня наше собрание прошло хорошо, по причине нехватки времени многие не успели выступить…» – и по этому шаблону результат получался совершенно удовлетворительным; он уже собирался провести заключительную часть собрания по этой методике, но тут поднялся со своего места Инь Чжунсинь. Он очень тихо, стараясь не привлекать внимания и избегая керосиновых ламп, подошел к Чжан Яну и протянул ему листок бумаги. И сразу отошел.
Чжан Ян не сразу, не спеша развернул листок, поднес к глазам, увидел несколько слов и переменился в лице. В записке было сказано:
«Уважаемый Чжан, сегодня вечером рабочая группа при большой бригаде "Новая жизнь" сообщила, что они выяснили, как был избит Нияз из вашей бригады: т. н. старший шайки