– Она заплакала? Почему она плакала? – слезы наполнили глаза Тайвайку.
– Я дала ей ваше письмо. Она посмотрела. Она ничего не сказала. Она только плакала, так горько-горько плакала.
– Я хочу знать, уважаемая сестра Мирзаван, почему она плакала! – в голосе Тайвайку уже слышалась горячность.
– Я… Я не поняла, – еще более извиняющимся голосом сказала Мирзаван. Она даже опустила голову, на лбу появились складки, исчезла никогда не сходящая с ее лица мягкая улыбка и ямочки на щеках. – Я спрашивала ее, но она ничего не сказала.
– Так она была не рада? – голос Тайвайку задрожал.
– Она… кажется, она была не рада. Рада или не рада, понравилось ей или нет – не знаю.
Мирзаван как будто просила прощения. А Тайвайку словно ждал приговора – и вот приговор: совершенно не тот, которого он ожидал, не укладывающийся в уме, холодный и жестокий, такой безжалостный приговор! Лицо Тайвайку сделалось серым и бледным, словно он потерял много. Его ноздри раздулись, но дыхания не было.
– Ты только не волнуйся. Тебе не надо торопить ее с ответом, это одним словом не скажешь. Брат Тайвайку! Ведь девушки – они же совсем не такие, как вы, мужчины. И потом, она ведь образованная, интеллигентка… Вы не понимаете…
– Пусть пройдет несколько дней, а? Что у девушек на сердце – никто ведь знать не может? Может быть, она и сама не знает, а? Через несколько дней, не сейчас, попозже – сами с ней поговорите, а?
– И потом: конечно, никто не говорит, что через несколько дней все обязательно будет хорошо. Если хорошо – то и хорошо. А нет – так тому и быть. Вы не думайте, что все всегда бывает как хочется. Вы еще молодой, работаете так хорошо, вы обязательно найдете себе подходящую хорошую девушку, вы не переживайте, а?..
«Кроме Аймилак-кыз я никого не собираюсь искать!» – хотел крикнуть Тайвайку, но голоса не было. Как же вонзились в сердце последние слова Мирзаван! Это прямое ему и Аймилак-кыз оскорбление! Он развернулся и ушел, не обращая внимания на испуганные оклики Мирзаван – не мог же он реветь прямо тут, у нее на виду.
Он бежал домой опустив голову, налетая то на посаженные в этом году молодые деревья, то на медленно идущих старых коров. Свист ветра – словно свист меча. Небо темное и хмурое – свинцовое небо. Снег летит и вихрится, как песок. Он вернулся в бывшую парикмахерскую, бросился плашмя на кошму, плакал, проклинал, недоумевал, жалел себя, еще больше жалел Аймилак; он не понимал, почему это великое, как небо, счастье, для которого достаточно одного только слова, никак, ну никак не хочет на него свалиться? Почему этот сад счастья, куда остается сделать один, только один шаг, никак, ну никак не хочет отворять свои врата? Почему трепещуще-радостно-красное, пылающее сердце превратилось в кусок льда? Почему уже почти легшее ему и ей в руки теплое, ласковое, пылкое, уютное счастье лопнуло, будто мыльный пузырь? Как это так? Как это может быть? Уж лучше бы он не писал этого письма, лучше бы не просил Мирзаван стать его почтальоном. Лучше бы он сохранил эту прекрасную мечту, этот приятный радостный сон, глубоко-глубоко закопал бы на дне своего сердца.
И вот два или три дня подряд он как в сумерках, как в забытьи, словно тупое полено; темные тучи затянули небо, не оставив ни щели, ледяной ветер сковал реки-потоки, нет ни одной живой струйки. Он ни одному человеку не может пожаловаться на свою обиду и боль; раз даже Мирзаван не понимает, так кому же еще?..
А тут еще в бригаде суета, шум-гам, о чем это они там? Кажется, Нияз опять подкинул Ильхаму дерьма, бесполезная тварь; «маленький штурм», интриги, опять интриги, вранье и разоблачение вранья… Тайвайку словно капелька масла, а вокруг него – лужа воды. Ему дела нет до того, что кругом; ему все равно, что там вокруг; он ходит, не поднимая глаз, он не хочет никого видеть, он не смотрит ни на кого.
Вот прошло пару дней – и к нему пришел Чжан Ян; пришел расспрашивать про Ильхама, пришел расспрашивать про развалившийся брак; что он делает? как будто хочет насыпать соли на его раны… Он поднялся и ушел, бросил Чжан Яна в бывшей парикмахерской.
Он без цели бродил по селу, шел мимо сменяющих друг друга покосившихся ворот, одних и тех же бесконечных глинобитных стен, ограждающих фруктовые сады, снова и снова разносящих пахучий сизый дым тандыров с пекущимися лепешками, земляных приступков, чтобы забираться на лошадь, которые так любят в Или ставить у ворот дома. Он по-прежнему ничего этого не замечал.
Но неужели у человека нет иных органов, кроме глаз, которыми он мог бы видеть? Неужели кроме зрительных нервов, соединяющихся с сетчаткой, нет иных, соединяющихся, к примеру, с мозжечком или спинным мозгом? Ученым не мешало бы исследовать этот вопрос. Потому что опустивший голову и ничего не видевший Тайвайку все-таки «увидел» кое-что.
Что же такое он увидел? – как почти везде за его спиной кто-нибудь указывает на него пальцем; люди склоняются друг к другу и шепчутся, переговариваются, некоторые даже делают удивленные лица, издают странные возгласы; и возгласы эти, и вид людей и их жесты – все это какое-то недоброе.
Когда же ветер донес обрывок разговора и Тайвайку показалось, будто он услышал имя Аймилак, – его бросило и в жар и в холод. Он стал вспоминать: кажется, он замечает все это уже несколько дней. Куда бы он ни пошел – всюду таращатся на него, кривят рты, высовывают языки, строят рожи, о чем-то шушукаются. Он вроде бы даже смутно слышал, как говорили: «Правда, что ли?» – «Вот стану я врать!» – «И толку-то, что вымахал!» – «Вон борода – на все лицо!» – «Борода это борода!»
Раньше, когда эти звуки доносились до его ушей, он не думал, что говорят о нем – это были просто непонятные обрывки разговоров, пусть даже и раздражавшие, но все же не имевшие никакого значения; но потом многократное повторение одних и тех же слов пробило стену безразличия и невнимания Тайвайку, и звуки наконец сложились в языковые сигналы, всколыхнувшие его мозг, заставившие реагировать центральную нервную систему. Он почувствовал раздражение, занервничал, но по-прежнему не мог уловить настоящего смысла слов, которые до него долетали.
Продолжая бесцельно идти, он оказался у дверей сельпо. Какая-то женщина, уже очень старая, с лицом, покрытым морщинами, словно несколькими слоями паутины, и последним зубом во рту позвала Тайвайку:
– Подойди ко мне, мой мальчик!
Мусульмане больше всего уважают стариков. Тайвайку поспешил к ней.
Старуха несколько раз оглядела его с ног до головы.
– Деточка, вы не ходили в мечеть, чтобы ахун посмотрел?
– Какой ахун? – Тайвайку ничего не понял.
– Ох, ну да. Сейчас уже не ходят к ахуну Ну ты тогда сходи в городскую больницу найди хорошего врача из Шанхая – пусть посмотрит тебя…
– Я не болен, бабушка.
– Не надо меня дурить, мой бедный мальчик. Ну тогда послушай, что я скажу. В городе, в Инине, на ханьской улице перед поликлиникой всегда можно найти одного доктора; он ездит на осле, он приехал из Хотана, из уезда Миньфэн, от берегов Ниидарьи. У него длинная борода, от подбородка до живота. Это очень известный доктор. Говорят, он делает одно лекарство из почек воробьев, от него ты сразу поправишься… Ведь жизнь очень короткая, надо же что-то делать…
Что может быть неприятнее для нормального мужчины, не имеющего никаких проблем в этой области, чем такая гнусная чушь? Если человеку говорят до такой степени оскорбительные вещи, неужели же не дать за это по роже? Как можно ни за что ни про что говорить, будто у него «физический недостаток», оскорблять его мужское достоинство? Если бы сейчас перед Тайвайку была не дряхлая старуха, если бы на ее лице не лежала сеть глубоких морщин, если бы зубов было во рту побольше – он обязательно ухватил бы ее за шиворот и отшвырнул бы метров на десять! Он разъяренно посмотрел на ее морщинистое лицо, на впалый рот, сдержал ослеплявший его и круживший голову гнев и только злобно сплюнул…
Он пошел дальше; его передергивало всякий раз, когда он вспоминал про воробьиные почки; когда он проходил мимо мастерских, его окликнули:
– Тайвайку-ахун, брат Тайвайку!
Это был Майсум; звал его в свою контору.
– Брат Тайвайку, говорят, вы чем-то болеете, это правда?
– Чем это я болею? – спросил Тайвайку; его и без того мрачное лицо еще больше потемнело и напряглось. Его и без того большие глаза выпучились так, что стали совершенно круглыми. Майсуму даже стало немного страшно.
– В том смысле… ну, то есть… можно сказать, это не очень удобно произносить вслух… – сказал Майсум, краем глаза следивший за настроением Тайвайку.
– Вранье! Кто сказал? Кто тебе такое сказал? – Тайвайку схватил Майсума за шиворот и приподнял так, что ноги его почти не касались земли, он едва мог дышать.
– Пожалуйста, уберите руки! Успокойтесь, пожалуйста! Ой-ой-ой, не надо меня душить! Лучше послушайте…
– Говори!
Майсум покрутил шеей, поправил воротник и сказал:
– Я все расскажу; я тоже этому совершенно не верю; я считаю, что это так подло, так гадко, так мерзко; но в последнее время в нашей бригаде… нет – в нашей большой бригаде… нет – во всей нашей коммуне! – все обсуждают вас, все говорят, что… Вы только не нервничайте, я же этому не верю, я считаю, что это все – не выдерживающая никакой критики ложь! Я все расскажу. Все говорят, что у вас кое-какая болезнь, и из-за этого вашего, гм, недостатка Шерингуль и развелась с вами. Я спрашивал нескольких человек, хотел узнать, какая змея брызжет этой ядовитой слюной? Все как один говорят – это рассказала Мирзаван!
– Вранье!
– Хм-хм. Ха-ха. Если вы считаете это враньем – пожалуйста. Как вам будет угодно. – Майсум взялся за счеты.
– Но… Что все это значит?
– Вот именно. Я тоже не верю; я считаю, Мирзаван – очень хорошая женщина, живое воплощение добродетели. И еще я считаю, что товарищ Ильхам – очень хороший бригадир; как член партии и ответственный работник, он – образец для подражания. Однако – сказали мне люди – кто мог бы знать о некоторых ваших обстоятельствах, кроме Шерингуль? Никто. Шерингуль могла бы такое рассказать кому-нибудь? Вы ведь тоже хорошо знаете эту женщину, у вас она была скромный, робкий, еще не распустившийся цветок. Кому могла сказать Шерингуль? Единственно, кому могла сказать, – Мирзаван. Кто мог от имени Шерингуль распустить такой слух? Только Мирзаван. Если бы не Мирзаван, а кто-то посторонний стал про вас говорить такое – то позвольте спросить: разве люди поверили бы? Раз