ве не спросили бы этого другого, откуда ему знать, – разве нет?
– Это… – у Тайвайку снова голова шла кругом.
– И еще позвольте спросить: вы писали письмо некой девушке?
– Что такое? – Тайвайку насторожился.
– Вы ведь писали Аймилак-кыз?
Небо завертелось, земля закружилась.
– Как вы узнали? – со страхом и изумлением спросил Тайвайку.
– Здесь неудобное место для разговоров. Пойдемте со мной. – Майсум запер ящик стола, незаметно ухмыляясь.
Майсум идет впереди, Тайвайку словно лунатик, будто под гипнозом, идет за Майсумом, ничего не видит, ничего не помнит.
…Майсум и Тайвайку снова сидят за маленьким столиком в комнате Майсума. Тайвайку не моргая смотрит на него; Майсум поднимает угол кошмы, шарит под войлоком, достает листок бумаги.
Тайвайку не верит своим глазам.
В самое сердце Тайвайку воткнули острый нож.
Тайвайку видит свое письмо, которое написал Аймилаккыз. Это было той ночью; горела-сияла керосиновая лампа; он смеялся, плакал, думал; линия за линией выводил нескладное, но такое искреннее, почтительное, такое чистое письмо; наивность его детских лет, простота и прямота крестьянина, несгибаемое упорство сироты и безумие первой любви – все соединилось, сгустилось в этом драгоценном письме. Он осторожно, с безграничным доверием вручил это письмо Мирзаван, как будто поручал ей собственную жизнь… Как же это письмо оказалось в руках Майсума?
– Мирзаван с этим письмом в руках повсюду смеялась над вами, смеялась над тобой, Тайвайку. Она смеялась и над Аймилак-кыз, это письмо ходило по рукам всех женщин нашего села, все смеялись и плакали от смеха так, что чуть не задохнулись… Когда письмо передали моей жене, я его отобрал и спрятал. А теперь – пожалуйста, возьми его… эх!.. Ох, брат, ты тоже хорош: написал письмо – так отнеси сам. А если нет – потрать мелочь, наклей марку – и отнеси на почту; как можно так бездумно доверять его ненадежному человеку… Вы слишком молоды, слишком добры, о, мой добрый, хороший брат!
– Как это может быть? Как же это может быть?
– Ай, брат! – Майсум вздохнул так, словно душа его разрывалась. – Как же мне это сказать? У вас в голове не хватает одной пружинки – классовой борьбы! Разве можно без разбору доверять людям? Самые коварные существа на свете, самые безжалостные, самые ядовитые – это люди! Люди друг к другу относятся хуже, чем собаки. В народе говорят, что у честного человека рога внутри. Ведь неплохо сказано! Чем лучше человек снаружи, тем он хуже! По правде говоря, что мужику надо? Есть, пить, баб, азартные игры; кто ест-пьет, по бабам ходит и в карты играет – вот он чаще всего настоящий, честный, с чистой душой. Опасайся того, кто тебе поет про «общее благо и ничего себе», про «активно и самоотверженно» – самых правильных и благородных! А женщины? У них радость – наряжаться, шашни крутить, скупиться, лениться, ревновать; вот которая и наряжается, и шашни водит, и жадная, и ленивая – вот это настоящая женщина, такие мужикам и нравятся. Они как рыбешки, которые плавают по поверхности, они не кусаются; а вот те, у которых каждое движение, каждый шаг как у богини какой-нибудь – вот они-то точно как змеи в зарослях… Эх, я большую часть жизни прожил, пока это понял, брат!
– Почему? Зачем они так? Что я им плохого сделал? Майсум взялся за стакан; Тайвайку жестом отказался. У него и так голова была тяжелой, будто он целую бутылку выпил.
Майсум сам опрокинул стаканчик и сказал:
– Чего тут непонятного? Ты их не опасаешься, но они-то тебя опасаются! Они решили первыми действовать. Ты разве еще не знаешь? У начальника группы «четырех чисток», Чжана, в ходе проверки нашей бригады появилось очень много вопросов к Ильхаму… Про свадьбу Шерингуль у многих были самые разные соображения… Вот Ильхам и выстрелил первым, отправил Мирзаван повсюду про тебя сплетни распускать. И теперь кто станет говорить, что Ильхам помогал своему братишке Абдулле копать под вас?
Тайвайку по-прежнему не желал пить; Майсум тоже не стал уговаривать – выпил и второй стаканчик. Тайвайку в полном замешательстве пытался изо всех сил прийти к какому-то заключению; наконец в его сознании забрезжила ниточка света, он изо всех сил думал, думал и затем начал:
– Ладно, допустим, это сделала Мирзаван…
– Что значит «допустим»? – перебил его Майсум. – Вы хотите сказать, что не Мирзаван, а кто-то из посторонних? Я, например? Ты письмо мне давал? Чья-то корова, осел, баран ходили и читали вслух твое любовное письмо?
– Нет, невозможно.
– Так-таки и непонятно?
– Да, верно. Это только Мирзаван. Смотри-ка. Ну ладно. Но почему вы решили, что это связано еще и с братом Ильхамом?
– Только не надо про «вашего брата Ильхама»! Я спрошу вас: вы ведь с их семьей хорошо знакомы – может Мирзаван что-то сделать, не посоветовавшись с Ильхамом? Делает ли она что-нибудь не так, как скажет Ильхам?
Еще один удар ножа!
Занавес поднимается. Шутки кончились. Кромешная чернота, вытяни руку – не увидишь своих пальцев в этой ночи.
– Я к ним пойду! – Тайвайку вдруг встал, толкнул дверь, вышел.
– Постой, погоди! – помчался за ним Майсум, но Тайвайку был уже далеко.
Глава тридцать пятая
Холодный и ясный день имеет особую чарующую силу. Последние несколько дней были пасмурными, а до этого бушевала и ревела метель. И вдруг небо расчистилось. На темно-голубом небосводе появилось такое родное, долгожданное солнце, ветра не было, снег не падал, вся земля затихла в блаженном покое, в воздухе разлилось холодное сине-фиолетовое сияние. Воробьи прыгали по земле, чирикали, искали еду; вороны ковырялись в горячем навозе, от которого шел пар; даже петух, увидев это яркое солнце, воспрял духом, что-то забормотал, взлетел на верх невысокой стены, почти совершенно засыпанной пушистым снегом, опять побормотал, расправил крылья, встряхнулся, потом, собравшись с чувствами, прилежно вытянул шею и громко закукарекал, приветствуя ясный морозный день, возвещая, что, хотя сейчас до этого и далеко, в конце концов обязательно вернется теплое, полное жизненной силы, все согревающее солнце.
Без зимы, когда температура опускается до -20, -30, -40 градусов, без обжигающего, до костей пробирающего мороза, без этого ни с чем не сравнимого, бывающего только в лютые холода бодрящего и освежающего, будоражащего веселья, без приятного чувства, что сам ты надежно и тепло обмундирован – без этого самоощущения, уверенности в мощной горячей силе собственного тела – ну какой же без этого Синьцзян, ну какой же без этого синьцзянский житель!
Илийцы любят свою родину, в том числе и летнее полуденное солнце: лето – это буйство жизни, ликование всего живого. В народе верят, что хорошенько поработать летом, изойти потом – лучший способ сохранить здоровье и победить все болезни. Так же любят они и зимние снегопады. Верят, что сильный холод убивает заразу и полезен для здоровья мышц и костей. И правда: северные холода – это встряска для нервной системы, от них дышится легко и свободно, и аппетит разгорается вовсю. Холода и снег очищают: все от головы и легких до кожи и внутренних органов мороз как будто делает намного более свежим и чистым. Ледяной воздух бодрит, он может сделать слабовольного храбрецом и героем, а в лентяе пробудить жажду деятельности; на холоде понурый человек гордо поднимает голову…
Как раз в такую погоду, с утра, когда на окнах мороз нарастил толстым слоем цветы ледяных узоров, Шерингуль пришла к Мирзаван. От холода у нее покраснели лицо и руки – она была без ватника, только в ватной безрукавке поверх платья. И без валенок – только чулки и туфли. Ни варежек не надела, ни повязки на лицо. Она радостно прискакала к Мирзаван с половиной мешка муки на плечах и объявила:
– Мирзаван, я пришла! – от мороза голос ее немного дрожал, но настроение было превосходное.
– Как ты так быстро вернулась? – спросила Мирзаван. Не прошло и трех дней, как Шерингуль отправилась на опытную станцию.
– Начальник сельхозтехстанции уезда завтра приедет к нам в коммуну. Говорят, будут обобщать опыт работы сестры Ян Хуэй. Я вернулась, чтобы участвовать в этой конференции. Мы ведь столько раз говорили об этом, и наконец-то сестра Ян Хуэй согласилась; давай напечем ей лепешек: у нее будет много гостей!
– Так это замечательно! Я как раз собиралась лепить нааны, – едва не подпрыгнула от радости Мирзаван. Они обе давно хотели сделать для Ян Хуэй что-нибудь приятное, и вот сегодня – хороший повод.
Они принялись за работу. Мирзаван сходила в бригаду и взяла отгул, Шерингуль побежала за молоком. Вернувшись, Мирзаван развела огонь, вскипятила воду, помыла и почистила деревянную кадку, развела дрожжи, нагрела молоко; Шерингуль надела старый ватник Мирзаван, который та уже не носила, и полезла чистить тандыр от золы и копоти – протирает стенки, подносит дрова. Вот уже и кадушка вымыта и высушена, и молоко подогрелось. Только Мирзаван собралась ставить тесто – дочь проснулась. Тогда взялась за дело Шерингуль: вымыла руки, закатала рукава выше локтей и все полмешка муки высыпала в кадку; бросила горсть соли в горячее молоко, хорошенько размешала, потом добавила немного холодной воды, положила разведенные дрожжи в теплое молоко, четырьмя пальцами, как лопаткой, размешивает молоко: сделает несколько кругов – и подносит руку к губам, пробует с подушечки пальца – достаточно ли соли; попробовала, добавила еще немного, опять размешала, сдвинула муку на одну половину овальной кадушки, а горячее молоко медленно налила в другую.
Потом понемногу, начав с середины, стала смешивать муку и молоко. Когда смесь перестала растекаться, она встала на колени и, сжав кулачки, обеими руками стала месить тесто; иногда прядь волос падает, закрывает глаза – и Шерингуль через какое-то время взмахивает головой, отбрасывает волосы назад; это очень красиво. Она с силой месит тесто, лицо раскраснелось, на лбу выступили капельки пота. Тесто становится все более однородным, а звук от мешания – более отчетливым и сухим.