Тайвайку не хотелось больше слушать это пустое и грязное сотрясание воздуха. Он сменил тему.
– Вы собираетесь купить корову? Теперь как раз можно купить недорого. И сено у вас есть, а через месяц с небольшим молодая трава появится. Если сейчас купить тельную корову, то весь год будете с молоком. Когда потеплеет, когда теленок родится – уже будет дороже.
– Сейчас не буду покупа-а-ать! – Нияз немного опьянел, и когда говорил, то в конце каждой фразы тянул последний слог, понижал голос, как будто собирался блевать сразу же как договорит. – Я хочу, чтобы Ильхам мне компенсировал мою корову-у-у!
– Ну это вряд ли!
– Тогда пусть подавится! Гадкий, мерзкий! Кто его заставлял все время мне руки связывать, а?
– Брат Нияз, – Тайвайку придвинулся к нему и понизил голос. – Я все хотел спросить: а ведь корова у вас была хорошая, зачем ее было резать-то?
– Вы не понимаете! Ты как маленький ребенок! – обнаглевший Нияз запросто перешел на «ты». Увидев, что Тайвайку никак не выражает своего недовольства, он еще больше обрадовался: – Так знай же! Эти несколько лет кормовой травы было совсем мало. Я сначала в бригаде потребовал сена для коровы, потом корову зарезал – продал мясо. Когда очень нужно молоко – я иду и вымениваю у соседей сколько нужно. А после, в межсезонье, пока новой травы нет – еще и продам сено; если это все сложить, то можно не только молодую корову купить, которая молока намного больше дает, но еще и заработать на этом! Тем более тут еще и политика! – довольный собой Нияз потыкал Тайвайку в бок – тот невольно отпрянул. От того, что Тайвайку дернулся, Нияз почувствовал себя большим и сильным, победителем – запрокинул голову и громко захохотал.
– Какой вы умный.
– И не сомневайся. Разве может быть по-другому? Если не я, то кто? Раз уж на то пошло – наши предки тоже были не из простых, а?
– Это из каких непростых?
– Ладно, ладно, не будем об этом. – О своем славном прошлом Нияз как раз совсем не готов был рассказывать, не собирался даже откупоривать эту бутылку.
– Похоже, что эта история с Абдуллой, будто он вас бил, – ненастоящая, а?
Нияз громко смеялся, раскачиваясь взад-вперед, да так, что слюна и сопли летели во все стороны, даже толкнул стоявшую перед ним тарелку – и один из остававшихся в ней мантов упал на пол.
– Ты не понима-а-аешь… Это же все – политическая борьба! Я вообще-то очень гожусь в политики. А что особенного в тех, кто занимается политикой? Просто я туда не пошел, вот и все. Только вот за выступления на собраниях, за критику и за обличения не записывают трудодней – это очень несправедливо. Потому и приходится мне повсюду мотаться с этими кочерыжками да бревнами.
– Ваше бревно, оно – того… – Тайвайку подмигнул и указательным пальцем сделал жест – дескать, все понимаю и никому не скажу, – уворованное?
– Что значит «уворованное»? Кому в руки приплыло – тот и хозяин. Вот как эта бутылка или эта тарелка. Ха-ха-ха… – Нияз засмеялся еще громче, сотрясаясь всем телом.
Тайвайку совершенно не собирался поить его до потери сознания. Он вылил в стакан остававшуюся водку и сам залпом выпил. Потом принес Ниязу большую пиалу очень крепкого фуча – чтобы тот протрезвел. И как бы совершенно безучастным голосом спросил:
– Той ночью, когда вас побили, вас спасли и отвели в медпункт большой бригады «Новая жизнь», так ведь?
– Так, так…
– Вы там в медпункте не видели письма?
– Какого письма? Это на светло-зеленой бумаге-то? Кутлукжан сказал, это, как ее там… Это ты написал письмо этой однорукой девчонке? Нет-нет, я не видел, ха-ха-ха… Тут есть несколько вариантов… Первый: может быть, видел; не только видел, но еще и письмо это оказалось у меня; но ты глупый, не знаешь, да и откуда тебе узнать? Ха-ха-ха… ты же стопроцентный веник. Второй: может быть, не видел; но если я не видел, то откуда мне знать про это письмо? Тогда самый вероятный вариант – я видел это письмо во сне – то, которое в конце концов оказалось у Майсума; а Майсум-то откуда взял письмо, а? У вот этого твоего брата, вай! Но только когда это я обсуждал, когда я трепался про это твое письмо? Ну взял я письмо, а что толку? Я неграмотный. Это я неграмотный – и такой вот хитрый, такой умный, а если бы еще был грамотный, а? Худай разве даст такое?..
Нияз снова пихнул тарелку, расставив локти, распластался по столу и приготовился спать. Тайвайку приподнял его за подбородок и посмотрел в лицо. Тайвайку сказал.
– Я тебе так скажу. Я поехал на шахту!
– Бревно! Бревно… – залопотал Нияз.
– Бревно свое сам донесешь, кто знает, откуда оно у тебя? Тьфу! – с ненавистью сказал Тайвайку, поправляя шапку и запахивая тулуп. Он вышел не оглядываясь, сбросил с повозки бревно, оно гулко стукнулось и покатилось.
Выражение лица, голос и манеры Тайвайку совершенно переменились, особенно изменился взгляд широко раскрытых немигающих глаз: в них были такое презрение и ненависть, что напившегося почти до расплывающихся кругов в глазах Нияза бросило в дрожь, и он даже чуточку протрезвел. Разинув рот, он смотрел вслед Тайвайку. Щелкнул кнут – и повозка умчалась.
Глава тридцать восьмая
Чжан Ян изо всех сил старался, душу вложил в организацию «критики и борьбы» против Ильхама – а на деле получился дом на песке: под натиском «Двадцати трех положений» дом этот шатается, вот-вот рухнет.
Все, что не соответствует объективной действительности, не находит поддержки у людей – все это ждет та же судьба. Пусть даже на время поднимется шум, в этой кажущейся серьезности, когда придет срок, вздыбится и обрушится волна жизни – и разнесет в клочья с виду огромное и величественное, превратит его в россыпь пузырьков и пену; прилив сменится отливом, а потом разойдутся облака и выглянет солнце, во все стороны брызнут золотые лучи, бурным потоком будет дальше нестись вечная река, а пена исчезнет, словно ее и не было.
Как только началось изучение и обсуждение «Двадцати трех положений», так «критика и борьба» с Ильхамом сразу и застопорилась. А как застопорилась, так уже больше и не продолжилась. У народа Китая богатый опыт в политике, и национальные меньшинства Синьцзяна не исключение. С 1949 года все выучились улавливать в документах из центра разницу между «строго наказать» и «проявить снисхождение». Неудивительно, что как только в официальных документах чувствовался привкус «строго наказать», все как один затихали и не издавали ни звука: хватай кого хочешь, борись с кем хочешь – никто ничему не удивится; но ежели они разнюхали мирное, мягкое «снисхождение» – что ж, хорошо! тогда можно снег называть белым, а уголь черным; можно и аргументы приводить, и доказывать, и взывать к здравому смыслу.
Похоже, Председатель Мао тоже знает об этом, и именно поэтому для критики «опыта Таоюаня»[16] в ходе борьбы за правильную линию – чтобы нанести удар по хитрым планам определенных деятелей – он отдал распоряжение донести «Двадцать три положения» до каждой производственной бригады, хотел передать эту политику прямо в руки народа и тем самым последовательно ударить по рабочим группам социалистического воспитания, распространявшим этот «опыт» на местах в предыдущий период.
Опираясь на массы бить противника – это дело хорошее. Таким вот образом, как только вышли «Двадцать три положения», все члены коммуны – и в Патриотической большой бригаде, и в других производственных бригадах – стали чем дальше, тем больше высказывать сомнения в отношении Чжан Яна и работы группы в Седьмой бригаде. Многие прямо при всех говорили: к Ильхаму нет вопросов по «нечистоте в четырех аспектах», он не классовый враг, он – хороший сын пролетарского класса и активный строитель социализма. А вот Кутлукжана, главную опору Чжан Яна, как раз можно заподозрить в подкопе под основы социализма.
Это такой номенклатурный принцип политической жизни Китая; принцип, по которому определяется, кто ты есть – откуда ты родом и во что веришь; высший принцип, иными словами. Иногда это так просто потому, что действительно так и есть; иногда это определяется случайным образом, наудачу; а иногда взращивается и выштамповывается. Дать «имя», то есть классифицировать понятие, отнести его к какой-либо категории – наклеить ярлык, «надеть шапку» – это имеет для дела решающее значение: будет ему успех или провал; «шапка» яснее, важнее головы. Небо одно разберется во всех этих тонкостях и хитросплетениях, но так или иначе сейчас «Двадцать три положения» Ильхаму на пользу, а Чжан Яну – нет.
Однако в политической жизни в том или ином деле, в том или ином документе часто встречаются удачные совпадения: какое-нибудь слово или дело – не будем говорить, каким образом – вдруг оказывается соответствующим некоторым документам, и вот ты уже более чем просто прав, и начальству это более чем просто нравится – в этот раз. В другой раз – в таком же деле, с такой же логикой – его или ее попытка повторить прежний успех превращается в полный провал – «нарваться на пулю», так люди это называют; абсолютно те же слова и поступки оказываются объектом осуждения в новом документе, становятся противоположностью тому, за что ратует начальство, образцом того, что вызывает у начальства самый что ни на есть яростный гнев – получается, что ты сам вырыл себе могилу.
Но Чжан Ян не отступает и не сдается, он уже превратил ложь в истину, он уже оседлал тигра и не может слезть, он сам себя убедил, что, ведомый классовым чувством, презирает богатых и любит бедных, выступает против сильных и помогает слабым; глаза его уже налились кровью, а зрачки пышут пламенем; он всем сердцем уверовал, что прав, прав и еще раз прав. Каждый день, каждый час, каждый миг он думал, что прав, совершенно точно прав, всегда и во всем – прав.