"Что с вами?" – Я услышал отчетливый звонкий голос. Повернулся и увидел нашего китайского пограничника, довольно молодого.
Он был ханец, но говорил по-уйгурски. Говорил спокойно, все понимая, с тревогой и даже немного печально. Он сказал: "Если вы еще не приняли решение, если вы оказались здесь в результате обмана или по принуждению, если вы любите родной край – возвращайтесь! Родина – в этой стороне!" – и он показал рукой. Я увидел свет утренней зари, открывавший бесчисленные горизонты, я услышал звуки мелодии «Алеет восток». Я обнял его, а потом встал перед ним на колени…
Ульхан, моя девочка, верная моя жена, моя честная, наивная, бедная моя девочка! Любовь моя, сердце мое, если бы только я тогда послушал тебя… Все кончено, больше уже ничего не успеть, за минутное заблуждение надо расплачиваться всей жизнью. Уже началось движение "четырех чисток", это серьезное, великое движение, я внимательно изучал документы, слушал доклады, я знаю – мое время пришло. Я готов принять суровую кару от Родины, от народа, даже за одну твою боль и стыд я это заслужил! Я надеюсь, что ты найдешь Барадижану настоящего отца, трудолюбивого и честного. Я надеюсь, что ты воспитаешь Барадижана так, чтобы он никогда не пошел моей дорогой. Я надеюсь, он будет усердно трудиться на просторной земле Родины, не жалея себя, поливать ее своим потом; я надеюсь, он будет серьезным и дисциплинированным, не будет поддаваться никаким соблазнам и искушениям. "Четыре чистки" – значит, "четыре чистки", пусть он всегда будет чист и незапятнан. Для нас, мусульман, нет ничего выше чистоты и правды, ради чистой правды я готов легко принять смерть. Не надо обо мне горевать, и тем более не надо винить Небо и людей. Родина так велика и просторна! Я умру на родной земле, душа моя вечно будет любить горы и реки моей Родины, ее великую землю!..»
Товарищ из рабочей группы внимательно слушал Исмадина, прилежно записывал, просмотрел написанное им «прощальное письмо» и пояснительный материал. Исмадин встал, держа в руках приготовленный сверток. Он сказал:
– Отправьте меня в управление общественной безопасности, отправьте в суд, в тюрьму! Теперь я готов.
Товарищ из рабочей группы посмотрел на него и сказал спокойно и строго:
– Не говорите ерунды. Вы сами обо всем рассказали, это хорошо. Похоже, вы действительно совершали ошибки, возможно, и преступления. Но даже если вы преступник – вы ведь не ушли «на ту сторону», вы любите Родину, вы по-прежнему ее сын. В нашей социалистической стране открыта дорога для исправления ошибок. Исправление ошибок приветствуется. Конечно, нам придется связаться с товарищами в Или и проверить отдельные моменты; и еще мы сможем узнать, что сейчас с вашими близкими. Когда будут известия, мы вам сообщим. Поскольку рассказанное вами затрагивает и других людей, тем более среди них есть кадровый партийный работник, прошу вас все держать в тайне и пока ни с кем не обсуждать. Вы пока по-прежнему будете для всех Анваром Саламом. Ну вот, примерно так.
Исмадин тупо смотрел перед собой, словно ничего не понимал.
– Возвращайтесь домой, хорошенько отдохните, поешьте как следует. Вы сильно поволновались.
– Так вы не будете меня забирать? Может, хотя бы поставите народное ополчение меня сторожить?
– Нет. Не говорите глупостей. Идите к себе. Смотрите-ка – вы еще и белье с собой принесли! Не надо так нервничать.
– Ну все-таки… Вы ведь должны поставить солдат следить за мной! – вроде как умолял Исмадин.
– У солдат народного ополчения есть свои важные, ответственные задачи, иногда они должны, конечно, следить, стеречь. Но далеко не всегда и не всех, мы не считаем диктатуру лекарством от всех болезней. Если бы вы тогда, в тот год, шестого мая ушли на другую сторону – куда бы мы сейчас посылали за вами солдат? А вы не ушли, остались, вы сами к нам пришли. Вы любите Родину, вы доверяете организации и полагаетесь на нее – так почему же мы не должны доверять вам, верить, что вы можете исправить свои ошибки? А что касается наказания по закону, административных мер – так это судебные органы решат, когда во всем разберутся; что вы так переживаете? К тем преступным элементам, которых можно обуздать только усилением диктатуры пролетариата и народным гневом, – к ним государство будет применять самые жесткие меры. А тех, кто действительно раскаялся, кто хочет исправить ошибки прошлого и уже вступил на этот путь, партия и народ всегда приветствовали. Что же тут непонятного? Вам совершенно не стоит беспокоиться!
– Но я… я недостоин…
– Не надо так говорить. Вам нет еще и сорока, вы очень хорошо проявили себя в работе. У вас еще есть возможность изменить свою жизнь, выбрать новый путь. У вас еще много сил – и душевных, и физических, и ума, – которые можно направить на благо нашей Родины…
– Спасибо Председателю Мао! – Исмадин положил руку на грудь в знак почтения, и слезы потекли по его лицу…
Через двадцать дней товарищи из рабочей группы сказали ему, что уже связались с Или. Сведения, которые сообщил Исмадин, были очень важны. В то же время он мог быть спокоен: у членов его семьи – Ульхан и Барадижана – все хорошо, живут они в нормальных условиях, в том же доме.
– Все хорошо! В нормальных условиях! В том же доме! – бормотал Исмадин. Это радостное известие подействовало на него как крепкое неразбавленное вино – он словно опьянел, голова закружилась, перехватило дыхание.
– Организация считает, что нужно просить вас вернуться в Или, воссоединиться с семьей, разобраться во всей этой истории и сделать четкие выводы; к тому же это поможет закрыть дело. Чтобы не вспугнуть затаившихся и действующих агентов враждебных сил, мы собираемся сначала откомандировать с вами человека в уезд, а в уезде организуют ваше возвращение в коммуну, домой, – сказал товарищ из рабочей группы.
Послать с ним сопровождающего товарища? О, он и так доставил столько беспокойства организации! Но, с другой стороны, как же ему самому, в одиночку вернуться?
Вот так Исмадин и покинул маленький окраинный, но богатый земледельческо-скотоводческий уезд Черчен, простился с горами Алтынтаг, с рекой Ташисай, со строгими и неприхотливыми турангами-тополями нетронутых тугайных лесов – и вернулся в Или, где не был почти три года. Здравствуй, родной, любимый Илийский край! Какой ты после долгой разлуки? Три года назад Исмадин в страхе и смятении, утратив уверенность и потеряв опору, в спешке покинул тебя; а теперь с трепетом и робостью, со сжимающимся сердцем, но полный решимости – вернулся.
Что же ожидает здесь его? Воссоединение с женой и сыном и честный самозабвенный труд? Или суровое, вполне заслуженное наказание? Ему только нужно закрыть глаза и вспомнить все, что было у черты, все, что видел и пережил, все самое страшное, и самое постыдное, и все самое дорогое – и он больше ничего не будет бояться.
Исмадин распрощался с сопровождавшим его ответственным сотрудником из уезда Черчен – ситуация еще не позволяла ему принимать дома гостя, приехавшего с ним из Черчена, и это его очень расстраивало. Управление общественной безопасности уезда Инин выделило машину, и его тайно отвезли в коммуну имени Большого скачка. Вместе с ответственным товарищем из уезда, спецуполномоченным Талифом и секретарем Лисиди он раз за разом вспоминал и подробно рассказывал обо всем, имевшем отношение к событиям весны 1962 года, особенно о том, что было связано с Кутлукжаном. Когда руководство коммуны и рабочая группа по соцвоспитанию все изучили и определили дальнейшие действия, Талиф сообщил Исмадину:
– Вы возвращаетесь домой.
Начинался последний акт кутлукжановского бенефиса. После того как Малихан сообщила ему новость, он посовещался с Майсумом, и они решили: надо твердо стоять на своем, стараться спастись в безнадежной ситуации; логика у них была следующая: в истории с кражей пшеницы Исмадин не может представить каких-либо доказательств или свидетелей, следовательно, это всего лишь устные показания одного человека, на их основании нельзя определить вины Кутлукжана. Если разбирательство затянется и зайдет в тупик, то будет надежда, что в удобный момент и со временем его можно будет окончательно похоронить. Однако в своих прогнозах и расчетах они снова ошиблись. На общем обличительном и осуждающем собрании под председательством Бесюра и при участии Салима, когда Кутлукжан снова бесстыдно изворачивался – никому и в голову такое не могло прийти! – вдруг поднялся его родной брат, Асим, втягивавший голову в плечи, даже когда лист с дерева упадет. Старый крестьянин-середняк сказал:
– Нечего отпираться, брат мой! И не надо в ответ кусать других. Так ты сделаешь тяжелее свою вину. Все знают, что я робкий, всего боюсь; а с шестьдесят второго года я совсем запуганный. Чего же я боюсь? Я боюсь аймугуков. Мудрые люди говорили, ахуны говорили: когда настанут последние времена, появятся аймугуки. Как же это ты, Кутлукжан, брат мой, стал аймугуком? Ночью тридцатого апреля я услышал шум, открыл дверь и увидел, как ты рушишь стенку арыка! Ты сделал это, чтобы Абдуллу обманом выманить от ворот амбара, чтобы там никого не было и можно было забрать зерно. А потом все повесил на Абдуллу и Тайвайку… Брат! Твой старший брат не желает тебе зла, старший брат тебя спасает. Отец и мать не учили нас делать такие вещи, от которых содрогается небо и все переворачивается вверх дном, за которые можно головы лишиться – ну как же ты сделался таким человеком, а?.. – и Асим заплакал.
Все начали возмущенно выступать с обличениями, приводить веские доказательства. Ленька, например, рассказал, как своими ушами слышал слова Мулатова – тот в свое время приходил домой к Кутлукжану и уговаривал того пока не уезжать. Жаим припомнил, как Кутлукжан внимательно изучал график дежурства по поливу в ночь на тридцатое апреля – он специально выбрал это время, заранее сговорившись с Ниязом. Ульхан рассказала, как после ее возвращения и сам Кутлукжан, и его жена уговаривали ее, угрожали ей, давили на нее, обманывали, а как удалось найти и вернуть Барадижана – до сих пор непонятно. Начальник Четвертой бригады Уфур рассказал, как его в шестьдесят втором году провоцировали и подстрекали, тем самым работая на вражеские подрывные силы. Как отметил Уфур, сведения о его жене Лейле с очень большой вероятностью именно Кутлукжан пере