Люди. История. Борьба. В последних строчках этой книги я хочу почтить вас молчанием.
Летом 1965 года Ильхам, как секретарь ячейки большой производственной бригады «Новая жизнь» (чтобы готовить смену, Лисиди сам захотел уйти с этой должности и стать помощником Ильхама) – уже в этой новой должности, – проводил церемонию торжественного открытия новой линии оросительных каналов; окруженный приветственными возгласами, он видел, как вода рукотворной реки начинает двигать тяжелые жернова, издавая при этом грозный, тяжелый грохот. Незаметно для окружающих он быстро провел запястьем по уголкам глаз, потом смеялся вместе со всеми. Лисиди заметил это движение и молча кивнул.
Возможно, Ильхам утирал глаза, чтобы представить себе судьбу этой воды, бурно рвущейся вниз по течению канала?
Может быть, он вздыхал о том, как нелегко даются победы? Или, возможно, в этой обстановке он вспоминал о бабушке Цяопахан, о том, что не выполнил до сих пор ее завещания – не поехал в Пекин доложить Председателю Мао о самых последних и самых великих успехах – и стыдился этого?
Или, быть может, он вздыхал о том, что «истрачена мощь девяти быков и двух тигров в придачу» – столько уже сделано, что не под силу простому человеку, столько дано клятв и торжественных обещаний, много отработано сверхурочных смен – так почему, почему, почему же? – почему производительные силы не достигли должного освобождения; почему прекрасная картина бурного подъема общественного благосостояния и превращения труда в самый первый, главный источник удовлетворения ну никак не становится реальностью, как рассказывали на уроках партийной учебы? Откуда ему это знать? Откуда ему это знать!..
Эти несколько лет Тайвайку тоже запомнит на всю жизнь. Были любовь и ненависть, лед и пламя, обман и искренность, бешенство и отрезвление – в итоге он кое-чему научился. Теперь, когда он со своей женой Аймилак-кыз говорит об этих событиях, он непременно добавляет: «раньше», «когда мы были молодыми», «в те годы» и тому подобное – как будто он говорит о каком-то далеком прошлом и даже о каком-то другом Тайвайку. Природная доброта вовсе не заменяет вооруженности ума; прямота и широта души – не то же самое, что широта пролетарского сознания. Ты сильный и крепкий, искренний и простой уйгурский мужик, в сегодняшних и будущих бурях и ветрах тебе еще предстоят интересные роли.
А некоторые не сильно-то и изменились. Муса снова стал на твердую почву; когда у него все хорошо – кутит напропалую, как будто в последний раз, а нарвется на неприятность – переносит легко: такой у него характер. Во время «четырех чисток» он поучаствовал в критике Кутлукжана – разоблачил его нехорошие речи во время застолья с шашлыками. То, что он в бытность начальником бригады «много проел и много взял в долг», тоже получило надлежащую оценку, он должен все возместить. Поэтому Муса со спокойной душой и не чуя за собой вины много ест, сладко спит; в отношениях с односельчанами, с начальством, с женой, с родней всегда послушный и милый. Он вовремя приходит работать, работает усердно, и если не считать того, что временами любит приврать, хвастает своей силой, знаниями и ловкостью, в остальном он веселый и образцовый член коммуны. Его безобразное поведение и неправильные действия принесли всей бригаде, ему самому и его семье, созданной в расцвете сил, одни лишь неприятности: позор, разорение, «экономический кризис» и «кризис общественного доверия».
Ма Юйцинь тогда продала кое-что из своих украшений, продала и несколько тайком хранимых вещей, доставшихся по наследству от старого ахуна Ма Вэньпина – помогла Мусе быстро выплатить долг за проеденное и растраченное. За такое его еще и похвалили. Ну разве не должен он был после этого чувствовать глубокую благодарность?
Человеческая жизнь так уж устроена – иногда все идет хорошо, а иногда сплошь не везет; иногда жена гордится тобой и сияет, а иногда тебе приходится прислониться к жене и подпитаться ее светом… У бедняка и воля-то коротка… Лошадка тощая – только шерсть длинная… Заглядывая по другую сторону этих его философствований, которыми он отвечал на насмешки, люди не совсем уж беспочвенно беспокоились: а что если обстановка даст его авантюризму и небольшим, но живучим амбициям какой-нибудь новый шанс, что тогда?
Поглядим на хитромудрого и всегда приспосабливающегося к поворотам судьбы Майсума: он, можно считать, проскочил. Конечно, спроса на его деятельность теперь на рынке меньше – и сам он сжался. Его должность кассира при производственных мастерских большой бригады упразднили. Кутлукжана исключили из партии и передали под общественный надзор и контроль. Нияза тоже осудили, а что до его прошлого, то все посланные из коммуны запросы вернулись с одинаковым ответом: у нас такого человека никогда не было; так что нужно выяснять дальше. Бао Тингуй и его жена за противозаконную деятельность и вредные для национального единения речи и поступки были в ходе движения подвергнуты критике – старый Ван их разоблачил.
А Майсум – хоть массы и возмущались – в целом вышел сухим из воды. Втайне он был даже доволен собой и своей осмотрительностью. По счастью, у него оказался друг – почитающий культуру и религию, любитель древности плотник Ясин, так что Майсум время от времени говорил с Ясином об истории и других вещах, которые знал довольно поверхностно – из того, что знал, сам понимал лишь половину, – о Коране, арабских и персидских письменах. Майсум даже предложил Ясину, чтобы его младший сын в свободное время приходил к нему учиться понемногу читать старинные книги. Он ведь в юные годы сам какое-то время обучался в медресе.
Ильхам знал. Самое последнее предложение рабочей группы по соцвоспитанию и партком коммуны было «подвесить» Майсума, но это пока в долгосрочных планах. Конечно, об этом нельзя распространяться, так что пусть себе Майсум довольно щебечет, пусть пока вглядывается в горизонт в ожидании Мулатова, Латифа и «возвращающихся на родину полков», пускай враждебные внешние силы тоже с нетерпением ждут-дожидаются, что он будет помогать им изнутри. Бдительный народ все видит.
Было еще очень много тех, кто за эти несколько лет понял многое и многому научился. Шерингуль уже не ничего не боялась и не печалилась – и больше никогда не будет; она работала и училась на опытной станции и показывала прекрасные результаты, ее за это на полгода послали в окружной научный институт сельского хозяйства – повышать квалификацию. Еще она ездила на остров Хайнань размножать перспективные сорта – на целых восемь месяцев; девочка, которая когда-то говорила опустив голову или закрывая лицо, теперь часто и смело выступала на собраниях членов коммуны или перед ответственными работниками. И еще она пополнела. Кто, глядя на нее – и опытную, и теоретически грамотную, специалиста сельского хозяйства – кто мог вспомнить ту, льющую слезы ручьями, дрожащую от испуга, словно маленький белый зайчик, несчастную жену Тайвайку?
Абдулла стал замначальника Седьмой бригады. Жаим – бригадиром. Зимой шестьдесят пятого Абдулла с группой рабочих установил современные шлюзы для забора воды и для сброса паводка на реке Хаш, в Пасти дракона – начале Большого оросительного канала (теперь его переименовали в Народный канал). Они жили в землянках, на ветру, в снегу, круглые сутки в три смены работали два с лишним месяца. Группа Абдуллы была удостоена красного знамени, каждый получил премию: полотенце, безрукавку и пару ботинок военного образца; руководитель парткома района Или товарищ Тянь Синъу лично наградил Абдуллу «большим красным цветком». В середине срока Ильхам сам приезжал их проведать, привез с собой полную повозку масла и муки, сушеного мяса, лапши… Посмотрел, как сейчас выглядит это место, куда в шестьдесят третьем он приезжал перегораживать реку: тут теперь море людей, полотнища флагов, как утренняя заря, бульдозеры, краны, повозки, все движется, как драконы в воде, работа кипит – идет масштабная битва. На примере укрощения реки Хаш и строительства в Пасти дракона связки с Народным каналом он увидел, насколько все ушло вперед, как развернулось производство – и почувствовал ни с чем не сравнимую радость и гордость. И еще он увидел, что путь впереди очень долгий. И очень неровный.
Турсун-бейвей ездила в Урумчи на комсомольскую конференцию. После этого каждые десять или пятнадцать дней почтальон-передовик Алимзян приносил ей письмо.
Новости разлетаются быстро, как весенний ветер; своим подружкам детства, Дильнаре и Шерингуль, она призналась, что ей понравился один рабочий – родом из Или. «Я ему тоже нравлюсь», – честно и в то же время сдержанно сказала она. Одна еще не старая женщина, но с очень отсталыми представлениями, услышав новость, тут же помчалась к Зайнаф – с проворством, с каким собака гонится за крысой.
Идейно отсталая женщина сказала:
– Небо, вай! Как это такое! Говорят, Турсун-бейвей сама себе выбирает мужа, вай!
Как вы думаете, что ответила Зайнаф? Это просто счастье для Турсун-бейвей иметь такую маму! Она уперла руки в бока, громко рассмеялась и сказала:
– Так это замечательно! Я уверена, что она не выберет лентяя и обжору. – Зайнаф вроде как на что-то намекала. В итоге спешившая, как собака за крысой, женщина надула губы – обиделась!
Может быть, среди прочих очень многому научились вернувшийся Исмадин и его жена? Как же ты безжалостно, время! Всего несколько лет прошло, а они уже «старики»… Исмадин полысел, в бороде проступает седина, и спина уже заметно согнулась. Он образован, всегда выписывает газеты, а еще выписал на уйгурском ежемесячный журнал «Уйгурская литература». Его прощальное письмо, написанное в Черчене, риторический его стиль и лиричность заслужили высокую похвалу всех, кто его читал. Исмадин обнаружил у себя литературный талант, начал посылать рукописи в «Илийскую дневную газету» и в приложения к «Синьцзян жибао».
Как-то раз, читая газету, он вдруг понял, что видит как бы сквозь туман: близорукость! Он помчался в город, в Инин; наискосок через дорогу от здания с красным флагом, потратив шесть с лишним юаней, купил очки для чтения и теперь только в них читает книги и газеты. Это неудивительно – ему ведь уже за сорок.