«Альфред! — пронеслось у него в голове. — Эрцгерцог Альфред».
Он вошел в кабинет.
Через высокое готическое окно рядом с письменным столом герцога падали утренние лучи солнца. Они играли на лице умершего, которого до прихода министра-президента оставили в том самом положении, в каком его нашел камердинер Геллер.
Лейб-медик низко поклонился Бауманну и сказал:
— Искусство врача тут более не нужно, ваше превосходительство. Его высочество преждевременно скончался от разрыва сердца.
Бауманн фон Брандт поблагодарил доктора легким движением руки и подошел к телу герцога.
На лице покойного лежит отпечаток тихого спокойствия смерти. В руке было зажато судорожно золотое перо, которым герцог только что подписал последнюю бумагу. То была тронная речь для предстоящего открытия ландтага, которую вчера вечером Бауманн фон Брандт послал в кабинет его высочества.
Недалеко от тела, плача, стоял камердинер Геллер.
Кроме него и лейб-медика в кабинете герцога до приезда министра-президента никого не было.
— Расскажите, как это произошло? — обратился Бауманн к камердинеру.
— Я только что приготовил второй завтрак, который его высочество изволили обыкновенно кушать во время работы, — начал он с рыданием в голосе, — как вдруг мое внимание привлек какой-то странный шум. Мне в передней показалось, что это был вздох, какое-то клокотанье и стон. Я прислушивался с минуту, но не слыхал более ничего. Через некоторое время меня охватил смертельный страх. Я тихонько вошел в кабинет и нашел его высочество в том самом положении, в каком вы изволите теперь его видеть.
— Хорошо, Геллер. Будьте добры, доктор, составить протокол, на основании которого я должен сделать официальное оповещение о смерти его высочества. Я сейчас должен созвать всех министров на экстренное заседание. Дальнейшие меры можно будет принять только после его решения.
— А как же его высочество наследный принц Альфред? — робко заметил доктор.
— Я поставлю в известность его высочество о кончине его родителя лично и представлю его высочеству прошение об отставке кабинета. После составления протокола можно будет положить смертные останки почившего в его спальне.
Камердинер и врач молча поклонились всемогущему здесь человеку.
Министр-президент пошел из кабинета, медленно и задумчиво. Не замечая чести, которую ему отдал караул, он спустился вниз.
«Эрцгерцог Альфред!» — снова пронеслось в его голове.
Перед дворцом стояла большая толпа народа. Весть о внезапной смерти герцога успела уже разнестись по улице. Бауманн фон Брандт даже не взглянул на народ. Он сел в экипаж и поехал прямо в министерство финансов. Принимая назначение от герцога, он выговорил себе портфель министра финансов.
Здесь он распорядился, чтобы немедленно был созван совет министров.
Эти лакейские душонки, как он называл их в глубине души, были марионетками в его руках. Одну за другой вытаскивал он их наверх за время своего долголетнего правления. С ними ему не трудно было управиться. Другое дело эрцгерцог Альфред!
Теперь дело шло о том, чтобы выбрать депутацию, которая должна была сообщить юному наследнику престола, воспитывавшемуся, по прихоти покойного герцога, вдали от шумной столицы, известие о внезапной кончине его отца и его восшествии на престол и передать обычную в таких случаях отставку министерства. По предложению Бауманна фон Брандта для этой миссии были избраны он сам, министр внутренних дел Фрейлинг и военный министр генерал фон Дорбах. Затем решено было послать телеграмму единственному из близких родственников покойного, его зятю по второму браку князю Филиппу. Официальное объявление дворов и посольств должна была сделать придворная канцелярия.
После преждевременной смерти герцогини, герцог Бернгард, только что неожиданно скончавшийся, из человека общительного превратился в чудака. Он сознательно отказался от всякой роскоши, от всяких торжеств. Целыми днями работал он у себя в кабинете и удалил от себя даже своего единственного сына и наследника. О возможности внезапно умереть герцог едва ли думал. И вот теперь он умер в том одиночестве, в котором он жил после смерти своей жены, которую он боготворил, а сын и наследник, сидя там, в тихих горах, где он проводил годы своей юности под ферулой своего воспитателя, и не подозревал, что тяжелая корона опустилась на его слабую голову. Он еще не чувствовал, что тяжелые складки пурпурной мантии легли на его узкие плечи: ему было всего восемнадцать лет.
Чудные весенние дни стояли в уединенной горной долине, которая была колыбелью принца почти с того самого момента, как он помнил себя. В полной красе весну можно видеть только там, где сосновые леса на холмах соприкасаются с крутыми отвесными скалами гор, только там, где расщедрившаяся природа понатыкала в свое платье, словно измарагды и сапфиры, ясные горные озера. В последние недели этого теплого апреля из пышных зеленых лугов вышли, словно по волшебству, тысячи цветов. На всех возвышенностях, во всех ложбинках все было покрыто темно-синим ковром.
Ближайшие окрестности старого, перестроенного ныне уже покойным герцогом романтического замка Гогенарбурга были любимым местом наследника. Тут был луг, окруженный темными елями и стройными лиственницами. На нем раньше всего весной появлялись незабудки. И в нынешнем году они раскинулись перед его взором, словно голубая королевская мантия. От них глаз переходил на средневековую постройку замка Гогенарбурга, который был отведен для житья ему, его воспитателям и адъютантам, а затем на отвесные, еще покрытые снегом отроги высоких гор. Отсюда открывался дивный вид на дикую горную долину, через которую проложил себе путь бурный горный поток, и на отвесную меловую скалу, которая внезапно подымалась на краю равнины, словно какой-то носитель королевской мысли. Справа и слева в глубине у ее ног лежали два небольших горных озера, одно зеленое, словно смарагд, другое — светло-голубое, как драгоценный сапфир. В своих мечтах Альфред называл их драгоценными камнями своей герцогской короны. Над крутыми меловыми скалами кружился могучий горный орел, носились неверным полетом соколы, а в тишине ночей раздавалось уханье сыча.
Таков был мир эрцгерцога Альфреда.
Великолепную столицу, резиденцию своего отца, из которого этот одаренный художественным вкусом герцог и его предки создали красивейший город в Европе, он видел в своей жизни самое большое два-три раза. Редко посещал его и отец в его уединении. Мать он едва помнил. Его не тянуло к шумной жизни Кронбурга. Уединение его лесного замка, словно какой-то волшебник, захватило самую глубину его внутренней жизни.
Он никогда не скучал. Целыми часами он мечтал и смотрел в даль. Его сильная, развитая чтением фантазия создавала целый новый мир среди этих скал и гор, и мысль о короне, которую он призван когда-нибудь носить, порождала в его сердце удивительное сновидение.
Он, государь этих гор и озер, герцог столицы и этой равнины. Когда ему было шестнадцать или семнадцать лет, он читал со своим профессором латинского языка «Анналы» Тацита и картины из жизни древних римлян Светония. Виллы патрициев в Байях и Тибуре, здания на Палатинском холме, золотой дом Нерона, сады Цезаря — все это оживало в его творческой фантазии и принимало гигантские размеры. Он был художник и творец, гений мысли и дела, и сам не догадывался об этом.
Держа в руках «Илиаду» Гомера, он лежал в золотых лучах этого весеннего полудня на траве своего луга, прикрытый плащом из голубого бархата, который он велел сам приготовить для себя. Он читал ту песню, где Гефест кует оружие для Ахилла.
Вдруг Альфред очнулся от сонма мифологических образов.
Около него стоял, затаив дыхание, его адъютант фон Ласфельд.
— Ваше высочество, — начал он. — Во дворец прибыла депутация от министерства с министром-президентом Бауманном фон Брандтом во главе. Очевидно, речь идет об очень важном государственном деле.
— Просите их сюда, Ласфельд.
— Простите, ваше высочество, депутация от министерства с министром-президентом во главе, повторил Ласфельд. — Если ваше высочество не желает навлечь неудовольствие вашего отца…
— Поэтому ведите их сюда. Я вам приказываю, Ласфельд.
— Повинуюсь приказанию.
Ласфельд удалился.
Альфред встал с высокой травы, отшвырнул от себя книгу и стал ходить взад и вперед беспокойными шагами. Какое-то внезапное предчувствие как будто подсказало ему, какую весть должна была передать ему депутация из Кронбурга. Голубой плащ широкими складками закутывал его стройную фигуру. В его глазах изредка вспыхивал огонек. Узкой красивой рукой он беспокойно гладил свои густые каштановые вьющиеся волосы.
Ждать ему пришлось минут пять.
Наконец показалась депутация. Фрейлинг и Бауманн фон Брандт были в министерских мундирах, фон Дурбах в полной генеральской форме, в шляпе с перьями. Уже издали эрцгерцог заметил на них траур.
Министр-президент остановился перед ним и низко поклонился. Затем послышался его голос:
— Ваше высочество, мы явились сюда лично, чтобы сообщить вам о внезапной кончине августейшего вашего родителя, последовавшей сегодня утром. Мы первые всеподданнейше приветствуем ваше высочество, как нового носителя герцогской короны, и слагаем с себя должности, вверенные нам вашим августейшим родителем.
После этих слов министра-президента водворилась глубокая тишина. И вдруг дрожь прошла по стройному, как ель, телу эрцгерцога, слезы брызнули у него из глаз, но он быстро овладел собою.
— Заверяю вас, господа, в моем герцогском благоволении к вам. Прошу вас всех помочь мне в моей тяжелой задаче, как вы помогали моему покойному отцу, и возвращаю портфели вам обратно. Я сегодня же отдам приказание о сформировании нового кабинета, того же самого, который был при отце, и в полночь прибуду в Кронбург.
Альфред выпрямился во весь свой рост. Он был выше Бауманна почти на целую голову, и теперь министр-президент в первый раз смотрел на него снизу вверх. Давно, с самого дня конфирмации в дворцовой церкви не видал он наследного принца. И теперь на лесном лугу, усеянном цветами, на фоне блестящих озер и могучих гор, в голубом плаще, обвивавшем его, как королевская мантия, он казался чем-то чудесным, и он впервые почувствовал, что этот юноша, которого он всегда так боялся, произвел на него сильное впечатление. В его больших черных глазах Бауманну показалось что-то загадочное, словно ночь, а от высокого бледного чела веяло чистотою вечных снегов. Эти брови словно были нарисованы рукою самого Рафаэля. Бауманн фон Брандт внезапно вспомнил о мадонне Рафаэля, которую он видел, когда несколько лет тому назад сопровождал покойного герцога во Флоренцию. Какие загадки таились в этих глазах, за этим высоким бледным челом?