— Вы размышляете, ваше преподобие? — услыхал он голос министра-президента. — Что же тут размышлять? Лензинг не откажется меня выслушать. Это сильный проповедник, и его высочество каждый день слушает обедню в придворной церкви. Стоит только сказать ему слово, и…
— Я согласен, ваше превосходительство.
— Вам придется сделать очень немного, если вы меня поняли. Остальное предоставьте мне и камердинеру Кеплеру.
На лице Бауманна фон Брандта появилась улыбка сатира.
— Не последняя роль выпадет и прекрасной Монтебелло. Ее грудь будет побелее этого лебедя.
VII
Одно имя не сходило с уст болтливого придворного общества в Кронбурге: Бьянка Монтебелло. Невероятное совершилось. На одном из придворных торжеств герцог Альфред очень долго беседовал с этой южной красавицей, от которой все были в восторге. Он танцевал с нею несколько раз. Все передавали друг другу на ухо диковинные вещи, когда Монтебелло, которой завидовали все женщины и которую преследовали, словно дикого зверя, все мужчины, была однажды вечером приглашена в герцогский дворец.
Бьянка была родом из Рима. Ее отец, Альбоин Монтебелло, был посланником при ватиканском дворе и женился на дочери князя Доменико, древнего римского происхождения. Рано лишившись отца, молодая девушка была воспитана своей матерью, совершенно замкнувшейся в церкви, в одном из монастырей. Когда ей минуло двадцать пять лет, ее привезли ко двору в Кронбург. Род Монтебелло принадлежал к стариннейшим дворянским родам в герцогстве. Эта итальянская фамилия была им дана в Неаполе Фридрихом Вторым.
В Кронбурге Бьянка жила с матерью и вела уединенный образ жизни, пока ее появление не привлекло внимания министра-президента. Впервые она появилась в свете на вечере в доме Бауманна фон Брандта. Тут она впервые попалась на глаза его высочеству. С этого времени она стала духовной дочерью Пфистермана, который, кроме его высочества, считал в числе своих духовных детей добрую половину всей придворной церкви.
Несмотря на свои двадцать пять лет, Бьянка была еще совсем неискушенным ребенком. Но ребенком с сильными страстями ее южного со стороны матери происхождения, с явными инстинктами пышно распустившейся женщины, которая хочет покорять всех, с кем ей приходится сталкиваться. Она много занималась музыкой, преклонялась перед новым маэстро, прежние оперы которого теперь то и дело давались по приказанию герцога на казенной сцене. Но еще больше мечтала она, со всей силой своей женской натуры, о молодом носителе герцогской короны, который представлялся ей, как сотням придворных дам и тысячам девушек из народа, каким-то богом красоты и несокрушимой силы.
Иезуит Пфистерман отлично понял намеки министра-президента. В тихие часы молитвенного настроения сердце Бьянки открывалось для ее богобоязненного духовного отца, и он мог читать в нем, как в открытой книге. Он и Бауманн фон Брандт отлично знали, что страстность молодой женщины не остановится перед ступенями герцогского трона. Они знали ее лучше, чем она знала саму себя. Они предвидели, что дремлющий в этом сердце дикий пыл разгорится когда-нибудь в яркое пламя и что, не считаясь с благословением церкви, она ринется в объятия того, обладать которым она так страстно стремится.
Альфред жил и действовал словно во сне с тех пор, как он впервые увидел рыцаря с лебедем, с тех пор, как он увидел самого маэстро.
При первой же его беседе с Бьянкой, которая повергла в изумление весь придворный мир, разговор вращался только об этой опере и вообще о музыке нового маэстро.
С большим восхищением Альфред услышал из уст этой роскошной женщины с черными жгучими глазами, что и она принадлежит к числу восторженных поклонниц и знатоков нового искусства. С этой дивной представительницей женского пола он дольше и подробнее, чем когда-либо, беседовал о вопросах нового искусства, всецело захватившего его сердце. Напрасно старались Пфистерман и министр-президент разузнать о том, что говорил герцог этой красавице, которая, по их мнению, сразу взяла его в свои руки: Бьянка была слишком хитра. Она сразу поняла, какую неслыханную силу, какое неожиданное уважение она приобрела при этом дворе, благодаря милостивому вниманию к ней герцога. И этот монарх-юноша, так доверчиво беседовавший с нею, как с другом, возбуждал в ней сострадание: она знала и чувствовала, что она предаст его врагам, если будет передавать им его слова. Вполне определенное недоверие, выросшее из сильного женского чувства, явственно подсказывало ей, что Пфистермана, этого вождя клерикалов в Кронбурге, и Бауманна фон Брандта, руководившего государственной жизнью герцогства, можно считать всем, чем угодно, только не друзьями ее обожаемого герцога.
За первой встречей между нею и Альфредом в тихом зимнем саду последовали дальнейшие. Бьянка не хотела, да и не могла сопротивляться ходу событий, несмотря на то, что она сделалась жертвою пересудов не только двора, но и всего Кронбурга. Страсть всецело захватила ее с тех пор, как она увидела, что этот загадочный герцог отличает ее перед другими, с тех пор, как она заглянула в его черные глаза.
Ей было трудно ладить с Пфистерманом. Духовник засыпал ее вопросами, министр-президент с жадностью ждал на них ответа. Но Пфистерману никак не удавалось вырвать у Бьянки какие-либо признания. Все то, что говорил ей ее мечтательный друг о своих взглядах и планах в искусственно-лунные ночи в своем зимнем саду или в светло-голубой музыкальной комнате дворца, — все это она берегла в самом сокровенном уголке своего сердца.
Пфистерман в разговорах с молодой женщиной задавал ей прямые вопросы о привычках и планах герцога. Ответа на них не было, мимо них проходили, к ним не прислушивались. В тиши исповедальни духовник нашептывал молодой девушке такие вещи, от которых краска стыда бросалась ей в лицо и которые она, всецело захваченная мыслью о своем друге, тем не менее жадно впитывала в себя.
Но из нее ничего нельзя было вытянуть, решительно ничего такого, что стоило бы сообщать Бауманну фон Брандту и что представляло бы для последнего какой-нибудь интерес.
— Это, действительно, человек без плоти и крови, — процедил сквозь зубы Бауманн фон Брандт, услышав эти ничего не говорящие новости.
Несмотря на все неудачи, он, однако, не разуверился в том, что он знает людей. Бьянка, сама того не замечая, медленно, но неуклонно шла по тому пути, который должен был привести к цели министра-президента.
Альфред был слишком доверчив, слишком невинен и преисполнен сознания своей герцогской и художественной миссии и не замечал, какой опасности подвергал он своими ночными беседами женщину, которую он уважал, и в какой опасности находился он сам. У него перед глазами была только одна цель — исполнить свое обещание и создать храм нового искусства. Роскошное создание со жгучими черными очами было для него не женщиной, а одухотворенной красотой, на службе которой он находился. Так он смотрел на нее, так он чувствовал ее в тихие вечера и глубокие ночи, когда свет искусственного солнца заливал весь его зимний сад. Он обыкновенно садился вместе с нею в челнок, который везли лебеди, и в отдаленных уголках пальмовой рощи она должна была петь для него. Как уверяли придворные слухи, он в самом деле носил серебряные доспехи и чувствовал себя настоящим рыцарем Грааля в эти ночи, которые, по мнению Пфистермана и министра-президента, проводились им в сладострастных ласках.
Пожирающий огонь в черных глазах Бьянки он принимал за чистое пламя воодушевления. Занятый всецело своими мыслями и образами, он не замечал лихорадочного румянца, вспыхивавшего на щеках молодой женщины всякий раз, как он смотрел на нее. Мечтая о том, как он создаст храм нового искусства, он в сотый раз просил ее спеть ему, спрятавшись за деревья, песню Эльзы.
Глаза Бьянки подернулись влажным блеском.
— Ваше высочество любит, по-видимому, только одно произведение этого маэстро. Всегда одно и то же.
— В сравнении с рыцарем лебедя все остальное не имеет для меня значения, — пробормотал он.
— Однако, — прошептала Бьянка каким-то странным, хриплым голосом, которого он раньше никогда не слыхал, — не следует пренебрегать и другими произведениями маэстро, в которых благодатным дождем проливаются чудеса любви. Сам маэстро рядом с Эльзой поставил и Венеру.
Альфред задумчиво, как будто не понимая, посмотрел на Бьянку.
— Венера, — повторил он тихо.
Становясь все смелее и смелее она схватила его за руку, которую он не отнимал.
— Да, герцог, — пробормотала она. — Для смертных грот Венеры нередко больше значит, чем святая гора Грааля. Разрешите мне пропеть в музыкальной комнате первый акт этой оперы?
Она тихо поднялась с мраморной скамьи, на которой они так часто сидели на берегу озера в зимнем саду. Он, как во сне, последовал за нею.
Он чувствовал себя как-то странно, как будто его манило что-то такое, чего он был осужден избегать всю свою жизнь. Но это что-то неотразимо притягивало его в эту минуту, как притягивает к себе бездонная пропасть.
Бьянка шла вперед по аллее, украшенной японскими цветами и ведшей в апартаменты герцога. Альфред следовал за ней. Через несколько шагов они были уже в голубой музыкальной комнате, в которой несколько недель тому назад струны того же инструмента пели под рукой маэстро «Песнь любви и смерти». Тонкая тетрадка, которую он подарил своему царственному другу, еще лежала на почетном месте.
Дрожащими руками Бьянка пробежала по клавишам.
— В гроте Венеры, — тихо сказала она про себя, и ее взоры обратились к задумчивому юноше, который опустился напротив нее на диван. Мысли его были далеко, и он думал не о ней, а о маэстро и о храме нового искусства.
Чарующие, сладкие звуки, каких он никогда еще не слыхал, заполнили комнату. Они захватили его грудь, он перестал дышать, они терзали его сердце, которое напрасно оборонялось против того, что несла с собой эта женщина в ее сверхчеловеческой борьбе за обладание мужчиной. Прочь чистота рыцаря Грааля, прочь святая песнь того, кто пришел защитить гонимую невинность. Что-то другое жило в этих звуках, что, однако, родилось в душе того же маэстро, который называл себя Агасфером, Молохом, быком Миноса.