Что он замышляет? Об этом ломали голову не только министр-президент, но и весь двор.
Во время обеда герцог подозвал к себе лакея и приказал ему сдвинуть со стола все цветы, которые были перед ним. Образовалась гора листьев и цветов, за которой его почти не было видно.
Музыка гремела без умолку. Инструменты заглушали разговор гостей. Альфред целый вечер не проронил ни одного слова.
После обеда в гостиной он едва открывал рот и лишь молча протягивал руку то тому, то другому.
Когда Бьянка подошла к нему с глубоким поклоном, он отвернулся и отошел от нее.
Министр-президент бросил испуганный взгляд на Пфистермана. Неужели он так ошибся в своем средстве?
Вечер кончился довольно рано. Около девяти часов неожиданно был подан экипаж герцога.
Стали расходиться.
Бауманн фон Брандт был в полном смущении, такой образ действий в его доме почти равнялся немилости.
Он тихонько поманил Пфистермана к себе и дал ему понять, чтобы он остался, когда все разъедутся.
— Знаете что, — начал он, когда они остались наконец вдвоем и сидели за бутылкой вина. — Заметили ли вы, что сегодня он не выказал Монтебелло ни одного знака внимания и благосклонности. Что бы это могло значить?
— Это значит, ваше превосходительство, что с его высочеством нельзя поступать, как с обыкновенным молодым человеком его возраста и положения. Пышной грудью тут ничего не добьешься, и я боюсь…
— Чего?
— Не решаюсь сказать.
— Говорите откровенно.
— Если вы этого требуете, хорошо. Я боюсь, что дни настоящего министерства будут зависеть от тех неслыханных вещей, которые замышляет его высочество.
— Какие неслыханные вещи? Вы, стало быть, знаете больше, чем я?
— Но тайна исповеди…
— Благо государства стоит выше тайны исповеди.
— Вы так думаете?
— Да… Того же мнения и епископская кафедра в Кронбурге… Его преосвященству идет уже восемьдесят первый год.
— Ваше превосходительство изволит забывать достоинство церкви.
— Мне кажется, я уже достаточно сказал вам. Итак, что вы знаете?
— Будьте настороже, ваше превосходительство. Раззолоченные молчаливые покои, зимний сад и озеро, по которому плавают лебеди, — все это кажется мне гораздо значительнее, чем скоропреходящие затеи мальчика, как вы еще недавно называли все это. Нам грозит огромная опасность.
— Огромная опасность?
— Да. Его высочество склоняет свой слух только к одному, который держит его в фантастическом царстве грез. Вы понимаете, про кого я говорю?
— Вы бредите, достопочтенный отец! Вы говорите об этом музыканте, об этом набитом дураке?
— Да, о нем. Если бы я считал вас за верующего христианина, я бы сказал, что этот дурак состоит на службе самого сатаны. Позвольте предостеречь вас, ваше превосходительство, будьте настороже. Недалеко то время, когда нам придется пережить удивительные вещи. Его высочество хочет выстроить для этого музыканта храм, а к нему проложить улицу, которая будет стоить миллионы. Он хочет сковать реку и перекинуть через нее мосты. Что вы скажете о таких мечтаниях мальчика, ваше превосходительство?
Бауманн фон Брандт сжал кулаки.
— Этого не будет. Мы еще пока здесь. Я потяну его за собой. Нужно гнуть молодые деревья, ваше преподобие.
— Если только они не сломаются, ваше превосходительство.
IX
Лето настало. Предстояло переселение герцогского двора из столицы в замок Турм. У директора театра фон Глаубаха дел было по горло: представление новой оперы было назначено Альфредом на последнее воскресенье перед отъездом из столицы.
Наконец наступил этот знаменательный день.
Уже несколько недель в Кронбурге и во всем королевстве только и речи было, что об этом музыкально-художественном событии.
В этот вечер в партере и ложах кронбургского театра собралась избранная публика со всей страны. Альфред вместе с маэстро был на генеральной репетиции. Декорации были написаны по его указаниям, и костюмы были изготовлены по его собственным наброскам.
Победа была полная.
Несмотря на то, что признанные знатоки музыки и критики морщили чело, несмотря на предубеждение театральных завсегдатаев против маэстро, которого герцог боготворил почти с увлечением мальчика, победа была полная. Уже после первого акта раздался гром рукоплесканий, после второго и в конце оперы рукоплескания превратились в бурные овации. Альфред блаженствовал: его вера в композитора одержала победу.
Словно какой-нибудь бог, стоял он в голубом мундире лейб-гвардейского полка со всеми орденами у барьера своей ложи, той самой, где он когда-то в полном уединении впервые услышал рыцаря с лебедем и принял на себя миссию св. Грааля. Возле него был его друг, которого он вынес из мрака отчаяния и неизвестности. Он кланялся из ложи тысячеголовой толпе, бесновавшейся в криках энтузиазма.
— Ты победил, Обновитель, — шепнул ему на ухо Альфред, в полном упоении.
После представления оба они долго сидели в герцогском зимнем саду, полные упования на светлое будущее этого дремлющего гения. Альфред был преисполнен своей миссией даровать миру новое искусство и его храм и развивал перед другом свою идею, которую он в часы благоволения приоткрыл Монтебелло.
Он разложил перед глазами маэстро план Кронбурга и чертежи, сделанные одним архитектором-художником.
— Прими за все, что ты сделал, — торжественно говорил он, — мою герцогскую, нет, королевскую благодарность. Смотри сюда. Посередине столицы я велю проложить триумфальную улицу в честь твоей победы и славы. Медью и мрамором она должна будет говорить о тебе будущим поколениям через сотни, тысячи лет. Действующие лица из твоих опер будут отлиты колоссальными статуями. Моя улица дойдет до реки… Я велю заключить ее в новое каменное одеяние, подобно тому, как ты заковываешь в звуки своей музыки диких зверей. А на той стороне, около высокого монумента, который воздвиг мой покойный отец во славу своего народа, будет стоять мраморный храм искусства. Прежде всего мое правительство потребует от сейма отвода места и денег.
Лучистые голубые глаза маэстро пожирали Альфреда, который стоял перед ним, стройный, как сосна.
— Как мне благодарить, ваше высочество, если осуществится все это и люди со всех стран будут приходить сюда в Кронбург, в этот огромный город, каждый год все новыми и новыми толпами. Мысль о моем уединенном храме у подошвы лесистых гор превращается в ничто перед этими гигантскими проектами, которые увлекут человечество по дороге к творениям будущего. Малодушный, я целыми неделями и месяцами в годы неудач был в отчаянии. Теперь надо мной взошло солнце вашей герцогской милости, а вместе с нею и звезда моей славы!
Охваченный всепокоряющей дружбой, Альфред бросился на грудь горячо любимого, боготворимого им маэстро.
— Скажи мне, — кричал он, — какими фигурами из твоих творений населить храм твоего нового искусства. Ты новый Гезиод и Гомер, дарующий Олимпу новых богов.
— Я работаю теперь над новым произведением, которым можно было бы открыть храм нового искусства? Но эта опера — еще слабый отголосок того, что дремлет в глубине и что я берегу для этого храма. Религия и поэзия, богослужение и сцена должны в этой опере слиться в одно, если человечество сумеет увидеть в венце моего творения мистерию собственного искупления. То, что рыцарь с лебедем дал почувствовать лишь чистой душе вашего высочества, то будет явлено в моем произведении всему народу.
— Грааль? — с расстановкой спросил Альфред.
Маэстро кивнул головой.
— Но то, что я хочу написать сначала, будет лишь возвеличением и защитой чистого искусства против его врагов. В центре действия я поставил благородного певца, произведения которого всем известны, но не могут возбуждать ни зависти, ни недоброжелательства, ибо на его стороне народ со своими лучшими представителями. Я поведу новое время через средневековой храм, потом через готику на залитый солнцем жизни луг, где народ, благословляя, стоит на коленях перед своим маэстро. Только этот озаренный народ осмелится идти со мною на высоту. Нагруженные сокровищами, погребенными на дне Рейна, мы поведем его через леса к хижине Гундинга. Я вижу своей душой, как несутся германские валькирии на своих буйных конях, а древние боги вступают в Валгалу по семицветной радуге под звуки моей музыки.
— Это будет достойным завершением! — воскликнул герцог.
— Нет, — отвечал маэстро. — Это еще не завершение, не очищение в высшем смысле слова моего нового искусства. Нет! Я не знаю где, но где-нибудь в далеких горных лесах немецкой земли стоит одинокая скала. Как свеча, поднимается она, прислонившись к несущимся к небу горам и господствуя над равниной и всей низменностью.
Альфред слушал с удивлением.
То, что рисовал маэстро, нисколько не походило на меловые горы его Гогенарбурга, где он провел свои юношеские годы, раздумывая в глубине своей юной души над своим царственным призванием.
— Что же это за скала? — вдруг спросил он. — Я знаю такую скалу в пределах моего герцогства.
— Нет, герцог, — последовал твердый ответ маэстро. — В действительности она не может быть там. Ее чистота слишком высока и нельзя осквернять ее человеческими руками. Она стоит одиноко в далеком царстве фантазии, под безоблачным небом искусства. И здесь, на этой скале покоится венец моего творения. Извилистые, как в лабиринте, пути открываются только чистому сердцем, грешному же они недоступны. На вершине этой скалы, герцог, стоит град св. Грааля. Удастся ли исполнить мне это, не напрасно ли мы строим храм нового искусства, — кто может сказать это теперь? Я хочу это сделать — и на сегодня довольно и этого.
— Ты хочешь это сделать и ты можешь сделать, — в восторге сорвалось с губ Альфреда. — Да, ты можешь это!
— Надеюсь, — отвечал маэстро слегка печальным голосом. — Но…
Долго смотрел он на царственного юношу, стройный образ которого как будто застыл в складках его голубого плаща. В глазах его как будто светилось пламя.