рандт сразу же после смерти старого герцога, не спросив даже об этом нового герцога.
Неравный брак с госпожой фон Вальдау принес не много счастья герцогу. Юлия оказалась кокеткой. Привыкнув к театральным триумфам, она, став невесткой герцога, не могла отказаться от удовольствия покорять мужчин. Ревность и гордость князя Филиппа не могли долго мириться с этим. Через несколько лет князь по собственному желанию и по приказанию герцога разошелся со своей второй женой. О формальном разводе, по католическим церковным законам, не могло быть и речи. Госпожа фон Вальдау жила в Париже, а ее муж поселился вместе с дочерьми в отведенном ему замке Лаубельфингель.
И вот теперь его снова привело сюда падение министерства Бауманна фон Брандта и последовавший затем приказ герцога Альфреда.
Следуя примеру своего покойного отца, Альфред принял на счет своего цивильного листа расходы по содержанию скромного двора своего дяди и его дочерей. Матильда-Маргарита и Адельгейда-Эмма под надзором гофмейстерины, графини фон Шанцинг, довольствовались входившей в моду английской игрой в мяч. Они смеялись, шутили и не могли наиграться в эту игру, требующую большой грации и ловкости.
Обе были истинными отпрысками герцогского рода, славившегося своей вошедшей в поговорку красотой. Их сходство с двоюродным братом, красивым, как сам Аполлон, бросалось в глаза. В особенности была похожа на него старшая, Матильда-Маргарита, у которой, как и у Альфреда, были большие темные загадочные глаза и пышные, волнистые каштановые волосы. Адельгейда-Эмма казалась приветливее и любезнее своей сестры. Светлые голубые глаза придавали ее тонкому, обрамленному темными волосами лицу приветливое выражение и отнимали у него ту неприступность, которая заметна была у ее сестры.
— Что с тобой сегодня, ты не отразила ни одного шара! — вскрикнула звонким голосом Адельгейда.
— Не знаю, — отвечала старшая сестра. — У меня какое-то странное, пожалуй, даже печальное настроение.
— Печальное?
И Адельгейда рассмеялась серебряным смехом.
Графиня фон Шанцинг подошла с озабоченным видом к Матильде и спросила:
— В самом деле, ваше высочество чувствуете себя нехорошо?
— Наоборот, отлично, добрейшая графиня. Физически я чувствую себя превосходно.
— А в других отношениях?
— Говоря откровенно, Лаубельфингелю предстоят вещи, которые меня очень беспокоят, кроме шуток!
— Что вы хотите сказать? — продолжала допрашивать ее Шанцинг.
— Вы легко могли бы догадаться об этом и сами. Посетители, которые здесь принимаются, приводят меня в ужас.
— Какие посетители? Мне нет никакого дела до того, кто бывает у отца, — со смехом заметила Адельгейда. — Положительно не понимаю, в чем ты видишь опасность?
— Ты еще слишком молода, Адельгейда. Этот Бауманн фон Брандт предвещает опасность. Дня не проходит без того, чтобы его безбородое птичье лицо не появилось в залах замка или в аллеях парка! А ведь он уволен в отставку и в немилости у герцога. Его присутствие в Лаубельфингеле накличет беду для отца и для нас.
— С которых пор ты стала заниматься политикой? Это дело Альфреда и его министров.
— Ты слишком легко ко всему относишься, Адельгейда! Сверженный министр, которому хочется втянуть отца в Бог весть какие планы, не один. Сюда заглядывают и другие. Недаром же они приезжают сюда!
— Ты говоришь о кронпринце Карле, который приезжал сюда недели две тому назад? Конечно, он был здесь не без причины, не без цели.
Матильда вдруг густо покраснела.
— Кронпринц? Да, конечно… Я говорю и о нем… но…
— А про кого же еще?
— Меня беспокоит старый князь Лейхтенштейн.
— Да он годится нам в дедушки.
— Тем более это страшно. Ты понятия не имеешь о том, как обыкновенно пристраивают принцы своих дочерей.
— Перестань, пожалуйста.
— Да, именно пристраивают. Вчера отец мимоходом сказал, что поместья, которыми князь владеет в России, и богатства, которые ежегодно он получает от них, способны оздоровить финансы целого государства.
— Ну, если это сказал отец, то действительно стоит об этом подумать.
— Кроме того, и принц Карл бывал здесь не даром… Он глаз не спускал с нас обеих. Потом…
— Что потом?
— Потом о нем нет ни слуху ни духу. Переговоры, по-видимому, разбились о какие-то препятствия. Это ужасно — чувствовать себя предметом какой-то торговли.
— А разве ты чувствуешь себя им?
— Да. Вот уже года два-три, как я потеряла всякое спокойствие и уверенность. В каждом посетителе Лаубельфингеля я вижу покупателя.
— Фу, зачем ты называешь это так?
Графиня Шанцинг, которую начинал тяготить этот разговор, удалилась.
— Ты начиталась новейших книг, Матильда. Не следует выражаться таким образом.
— Почему же не следует? Может быть, ты воображаешь, что я испугаюсь этого имени, как оно ни противно. Хитрый дипломат, этот пройдоха Бауманн, не даром здесь. А о чем же может идти речь, как не о руке какой-нибудь из принцесс? Я нахожу это отвратительным. Всякий раз, как я вспомню об этом старом Лейхтенштейне, меня бросает в холодный пот.
— А когда ты думаешь о кронпринце Карле, тогда во что тебя бросает?
— Ты плохо воспитана, Адельгейда.
— Может быть, но зато, несмотря на свою молодость, правильнее понимаю вещи. Ты думаешь, я не заметила ваших взглядов. Ну, я жалую тебе княжескую корону. Она отлично пойдет к твоим каштановым волосам. Уступаю тебе влюбленного принца, ибо я…
И она вдруг смолка.
— Не бойся Лейхтенштейна, это нелепо и глупо.
— Собственно говоря, ты права. Чего я боюсь? Переговоры еще не кончены. Карл вернется. Перестанем вспоминать об этом старом Лейхтенштейне. Ну, а ты как?
— Я? Что ты хочешь сказать?
— Ты сказала, что…
— Разве я что-нибудь сказала о себе?
— Сказать, не сказала, а так намекнула, что ты уступаешь мне Карла и княжескую корону, ибо ты сама…
— Нет, нет! Ты жестоко ошибаешься. Я еще так молода. В княжеских домах соблюдается очередь, как у древнего Лавана.
— Ты хорошо помнишь библейскую историю!..
— Слава Богу, в течение десяти лет нам только ее и читали, и в восемнадцать лет трудно ее и забыть, как следует. Смотри, смотри!
Она взглянула на озеро и бросилась по дорожке герцогского сада, которым он отделялся от улицы.
Матильда быстро последовала за нею.
— Что там такое?
— Лебедь, лебедь!
По середине озера шел небольшой пароход, держа направление на крошечный островок, расположенный между Турмом и Лаубельфингелем.
— Кто это? — серьезно спросила Матильда.
Адельгейда напрасно старалась побороть свое волнение и скрыть от сестры то, что происходило в ее сердце при виде этого небольшого парохода.
Пароход приближался. Теперь его видно было ясно. Он назывался «Лебедь» и действительно имел форму лебедя. На носу красовалось позолоченное изображение этой любимой в сказках птицы.
— Он сам стоит на пароходе, Матильда. Он держит курс сюда.
— Не может быть! Он терпеть не может отца. Он опять выслал его из Кронбурга сюда. Не может быть. И если Карл… то виноват будет он.
Одну минуту казалось, что пароход действительно берет курс на Лаубельфинген, но вдруг он сделал крутой поворот и остановился у островка.
— Об этом острове рассказывают удивительные вещи, — начала опять Адельгейда. — С тех пор, как он поселился в замке Турм в полном одиночестве, словно какой-нибудь сказочный король, на острове, говорят, творятся удивительные вещи.
— Сплетни лакеев!
— Ну, нет. Он превратил весь остров в настоящий букет роз. Никто до него не был на этом острове. Он называет Турм и остров Замком роз. Кого-то он изберет в королевы роз, Матильда?
— Ты меня беспокоишь! Неужели он в самом деле так ненавидит отца?
— Он примирится с отцом. Он должен с ним примириться. Отец приходится ему ближайшим родственником. Это была вспышка гнева против Бауманна фон Брандта, а не против отца. Да ты не видела его моими глазами, и у тебя в голове все этот принц Карл!
— Ты думаешь? Нет, я смотрела на него и твоими глазами. Он красивейший мужчина в мире, но…
— Что но?
— Но такой ли он мужчина, как все прочие?..
— Что ты хочешь этим сказать?
— Какая ты глупая! Разве я могу сказать это сама! Я испытываю такое чувство, как будто он отделен от нас какой-то странной завесой. Это я испытывала в Кронбурге, когда он в театре зашел к нам в ложу, это я чувствую и теперь, здесь, когда его лебедь несется по озеру, словно корабль какого-то другого неведомого мира. Я уважаю его, мои глаза невольно ищут его и, как очарованные, следят за его прекрасной фигурой, но…
— Что но?
Маргарита понизила голос.
— Но что-то делает его для меня совсем другим, чем все остальные мужчины. Я не желала бы иметь его своим мужем, но и не испугалась бы так, как испугалась бы князя Лейхтенштейна. Он представляется мне… смейся, пожалуй… он представляется мне святым, непорочным. Он как будто не из мяса и крови, как мы все.
— Однако ты…
— Ты можешь называть меня смешной и тем не менее… Это редкое свойство из всех мужчин, которых я знаю, есть у него одного. Тебе известно, что он изгнал прекрасную графиню Монтебелло?
— Нет.
— А я знаю.
— Так скажи мне.
— За то, что она вздумала наложить на него свою руку, чего он никому не может простить, ибо считает себя богом.
— Но, Матильда, ведь Монтебелло не…
— Она сама княжеской крови. Да в такие предрассудки теперь уже не верят… Все мы люди-человеки. Только его одного отделяет от нас нечто такое, что трудно выразить словами, для чего я не могу придумать названия. И это будет его судьбой.
Адельгейда недоверчиво покачала головой. «Лебедь» шел уже к Турму.
XIV
В аллее каштанов, которая протянулась прямой линией от дома к берегу озера, появился лакей. Он быстро шел к обеим принцессам.
— Что вам нужно, Гольманн? — боязливо, почти испуганно крикнула Матильда.