Его руки ощупывали мрамор. Он был удивительно хорош, это было произведение искусства и вдохновения, какое редко удавалось художнику.
«Но и прекрасное, все то, что восхищает богов и людей, должно умереть, — глухо сказал про себя герцог. — Красота, надежды, любовь, Адельгейда и ее изображение — все, все!»
Он хотел поднять бюст, но он был тяжел. Герцог был молод и силен. В своей физической мощи он будет господином мертвого изображения, хотя в своей душевной слабости он никогда уже не сделается господином живого его оригинала!
Ему стало жарко и душно. Он распахнул окно, выходившее во двор его дворца. Там у подъезда гофмаршальского флигеля взад и вперед ходил часовой его гвардейского полка. Что скажет солдат? Словно огненный поток пробежит это по всей столице и по всей стране! Но его дьявольская жажда все уничтожать в этот момент была в нем сильнее всяких соображений. Он поднял бюст с подставки и еще раз посмотрел на него. Она была для него всем — его восторгом, его счастьем, его гордостью, любовью, страданием и пыткой, судьбой его юности… И все-таки!..
Мрамор был тяжел, и у него дрожали руки.
Он стал на окно и разжал руки, которые не могли удержать женщину.
Крик вырвался у него.
Тяжело ударился мрамор о жесткие плиты двора и со звоном разлетелся на тысячу кусков.
Часовой очнулся от своей задумчивости.
Из кордегардии выбежал дворцовый караул.
Альфред исчез в окне.
Счастье герцога, разбитое, валялось на глазах простых людей из народа.
Через час гофмаршал получил краткий приказ:
«Герцогский двор безотлагательно переносится на неопределенное время из Кронбурга в Гогенарбург».
XXV
Недалеко от замка Гогенарбурга, в стенах которого украшенных сказаниями шесть столетий тому назад Конрадин прощался со своей матерью Елизаветой, сестрой одного из отдаленных предков Альфреда, на высоте сотни метров над бурным пенистым ручьем, мчащимся по раздавшимся в этом месте скалам, вьется в тиши горного леса одинокая тропинка. Альпийские жители зовут ее охотничьей тропой. Тянется она до южного отвеса гор. Альпийские фиалки и альпийские розы растут здесь под ногами путника, перед которым после утомительного восхождения на вершины скал открывается несравненный вид.
В зеленой бесконечной глубине, далеко простираясь на север, дремлет равнина с ее деревнями и городками. Стражи герцогства и его границ поднимали на юге горные кручи, свои головы, с которых только на несколько недель в самый разгар лета сходили снег и лед. В голубом небе одиноко кружился королевский орел, уверенно описывая круги, да ловко и проворно карабкались дикие козы по почти отвесным скалам.
Шум водопада, который свергался отсюда в глубину расщелины, один прерывал возвышенную тишину. На покрывале его ниспадающих струй солнце играло всеми цветами радуги, отливая расплавленным серебром и золотом.
Отсюда хорошо видно замок Гогенарбург. Словно на зеленой пышной бархатной подушке лежит он в глубине со своими садами. Словно драгоценные камни в его короне, изумруд и сапфир, блестят отсюда оба великолепные его озера.
А там, на другой стороне долины, где постепенно сходятся горы и равнина, по ту сторону водопада, вдруг почти отвесно поднимается со дна долины огромная меловая скала в несколько сот метров высотой. На первый взгляд на ее вершине нет места, но если присмотреться к ней, то можно заметить, что на этой уединенной недоступной людям вершине может уместиться, как гнездо орла, жилище человека — замок, крепость, дворец. Он будет возвышаться здесь упрямо, одиноко, почти недоступно и будет далеко и грозно озирать свою страну. Позолоченный утренним солнцем он имел бы смелый вид, которому едва ли можно выдумать что-нибудь равное по красоте.
На вершину скалы должна была вести улица, извивающаяся змеею и обнесенная исполинской стеной. Здесь на вершине воздвигнется замок, хранитель и страж, свидетель его величия, окаменевшая мечта его фантазии.
Охваченный фантазиями и планами, одинокий Альфред каждый Божий день ходит из Гогенарбурга по этой тропе. Лютая зима, наступившая после разрыва с Адельгейдой, которую он провел почти в полном отчаянии в украшенных картинами покоях замка, всецело уйдя в свои фантазии и планы на будущее, теперь миновала.
Под поцелуями весны расцвела и распустилась в наступающем году тихая местность, где он провел свое детство.
На южном отвесе горной стены, как раз на том месте, откуда открывается далекий вид на Гогенарбург, его озера, на меловую скалу и где далекая равнина смыкается на севере с горами, стоит выветрившаяся от бурь каменная скамейка под изображением Божией Матери, укрепленным на древнем дубе.
Здесь Альфред замедляет ход, садится и, глядя на меловую скалу, погружается в свои гигантские мечты.
«В далекой стране, — думал он, — воздвигнется замок св. Грааля, цель моих желаний и помыслов, гордая мечта царственного величия, воплотившаяся одним словом моих уст в золоте и камне, королевский зал с троном Пречистого, на главу которого будет взирать сам Господь Бог и над которым будет кружиться белый голубь».
Вдруг он вскакивает. Нетерпение окрыляет его шаги. Но он стремился не в Гогенарбург.
Сегодня были здесь прибывшие из Кронбурга архитекторы, на которых по приказанию его высочества возложено было осуществление его великого плана.
Пройдут недели и даже, может быть, месяцы прежде, чем его министру-президенту фон Галлереру удастся добиться от сейма необходимого для этой постройки увеличения цивильного листа, прежде чем там, на вершине скалы и у подножия ее, будет положено основание будущего герцогского замка и улицы!
Как медлительны люди! И эти архитекторы!
Он поручил исполнение этой работы сразу троим, и каждый из них медлительнее и опасливее других.
Он непременно построит этот замок св. Грааля там, над гремящим водопадом, на уединенной скале, на краю равнины и гор. Через шумное ущелье будет перекинут мост, еще красивее, чем тот, который должен был соединять в Кронбурге герцогские сады с противоположным берегом реки.
За каменной скамейкой шумящий ручей углубляется в лес.
Альфред поворачивает здесь назад. Он идет между высокими елями по почве, усыпанной иглами и покрытой мхом. Она мягче и пышнее, чем великолепные ковры его Кронбургского и Гогенарбургского дворцов. Ничто не нарушает торжественной тишины среди древнего леса. Переливаясь, скользит золотой луч солнца между темно-красными стволами и отбрасывает колеблющееся отражение на тропинку.
— Как хорошо! — срывается с губ герцога.
Почти час идет он по ровной почве между стволами елей своей родины. В конце леса лежит небольшая деревенька Гогенвальд. Здесь тропа идет по берегу ручья, который бурным потоком изливается в далекое смарагдовое озеро.
Альфред любит это озеро. На южном берегу его поднимается крутая, почти недоступная гряда скал. Оно глубоко, его вода голубого цвета, чистая, как волны светлого эфира, как горный снег, ярко отражающийся в гладком зеркале.
В Гогенвальде герцог садится верхом. В стойлах деревенской гостиницы стоит его любимый конь Рустан. Хозяин гостиницы, его жена и дочь знают своего посетителя. Белокурая Христина каждое утро подает ему кружку свежей воды из горного источника и букет цветов, которые она сама набирает для него по краям горного обрыва.
Альфред носит костюм охотника, хотя он ни разу не мог принудить себя выстрелить по какому-нибудь невинному животному, обитающему в этих горах. На нем замшевые брюки, сапоги и куртка из зеленого бархата. Вместо голубого теперь у него светло-зеленый плащ. Его шляпа, с пучком подснежников, украшена драгоценной брильянтовой пряжкой — единственный знак его высокого положения, который он позволяет себе в этих горах.
Белокурая Христина, делая глубокий реверанс, приносит ему обычную кружку, потом втыкает цветы в его шляпу, которую он милостиво протягивает. Светло-голубые цветы, такие же почти как ее глаза, которые она едва осмеливается поднять на его мужественное прекрасное лицо.
Она знает, что он недоступен, этот строитель замка св. Грааля, его посланец и король.
Перед гостиницей деревеньки Гогенвальд, где обыкновенно дожидался герцога конюх, держа поводья Рустана, стоит старая липа, которой почти тысяча лет. Она, казалось, благоговейно прислушивалась, когда он приближался. Когда же он садился под ней и приказывал белокурой Христине принести себе хлеба и молока и сесть не рядом с ним, а поодаль, так, чтобы он мог ее видеть и любоваться ее юной красотой, — тогда липа начинала рассказывать. И он внимал ее лепету о далеких, безвозвратно ушедших столетиях.
Вдруг он вскакивал, подзывал конюха, бросался в седло и галопом мчался через Гогенвальд.
Крестьяне толпились на улицах, появлялись у окон и долго смотрели ему вслед.
Альфред скачет вдоль потока, все более и более углубляясь в лес, в котором стоят, как на страже, столетние великаны — дубы и сосны. Теченье ручья сопровождает его, оживляя лес — самый лучший, какой только есть у него в горах. Здесь и деревья совершенно иные, чем в других лесах. Благодаря сырости равнины, на них повисли длинные гирлянды мха. Словно давно исчезнувшие люди — мужчины и женщины, словно герои и героини давно минувших столетий, смотрят они из этой зеленой глубины, озаряемой меркнущими здесь лучами солнца.
Альфред приказал построить посередине леса хижину, в которой он отдыхает в полуденную пору. Он называет ее своим «уединенным убежищем». Никто не ждет его здесь. Однако в прохладные дни в камине пылает яркий огонь, в углу лежит вязанка еловых дров, которые он сам бросает в пламя. Около камина на столике придворный повар готовит заранее закуску. Пустынник завтракает здесь один. Затем он выходит из хижины, пускает Рустана пастись на траве в лесу или кормит остатками своего завтрака. Лошадь ест прямо из его рук, не отлучается далеко от хижины и, как собака, приходит на его зов.
Громко кукуют в лесу кукушки и отчетливо доносится до слуха воркование диких голубей.