— Я спрашиваю, какие дела у нас? — услышал он вторично голос Альфреда.
— Все готово, все лежит в кабинете вашего высочества.
Альфред встал и пошел. Ласфельд двинулся за ним.
Герцог сел за свой письменный стол и пробежал телеграммы и отчеты, пришедшие за истекший день из Кронбурга.
— Изволите, ваше высочество, принять сегодня кого-либо? — спросил адъютант.
— Нет, никого, — вскричал герцог.
Его губы дрожали, ноздри раздувались от ярости.
— Я думал…
— Что такое вы думали?
— Его превосходительство министр финансов господин Гринберг…
— Гринберг?
Это имя поразило теперь Альфреда, как будто он слышал его сегодня в первый раз. Наконец он вспомнил, кто доставил ему миллионы на постройку Герцогштейна и о ком он совсем забыл.
— Гринберга, говорите вы? Я приму его. Подождите, Ласфельд. Пусть он пройдет в комнату адъютанта. Я не могу его видеть, но хочу переговорить с ним. Он должен говорить со мной через полуотворенную дверь, предупредите его, Ласфельд. Где он?
— Все будет исполнено, как изволили приказать. Он находится внизу в Гогенарбурге и уже три дня тщетно ждет аудиенции. Я сейчас предупрежу…
— Нет, нет! Он должен быть в адъютантской, понимаете, Ласфельд?
— Как прикажете, ваше высочество. Он находится в Гогенарбурге потому, что в Кронбурге не знают, что ваше высочество изволили переехать в Герцогсбург.
— И не должны знать. Как вы думаете, Ласфельд, могут солдаты моей армии взобраться на эту гору.
— А как вы сами полагаете, ваше высочество?
— Никак, позовите Гринберга.
— Но…
— Что вы медлите? — загремел голос герцога.
— Я всеподданнейше позволю себе возразить…
— Мне — никаких возражений!
— В ваших же собственных интересах. Его превосходительство давно не получал никакой милости. В целях достижения ваших желаний! Я позволю себе настоятельно просить принять его превосходительство лично и не разговаривать с ним через дверь.
Результат от этих слов получился самый неожиданный.
— Хорошо, я переговорю с Гринбергом с глазу на глаз, Ласфельд, — сказал Альфред совершенно спокойно. — Да, вы правы: в целях достижения моих собственных желаний.
— В таком случае, я сейчас уведомлю его превосходительство.
Фон Ласфельд удалился.
Альфред совершенно овладел собою. Он прочел письма, лежавшие перед ним на золотом столике, спокойно, одно за другим и делал, по своему обыкновению, пометки на полях.
Через несколько минут в сопровождении адъютанта явился Гринберг.
— Оставьте нас одних, Ласфельд.
Адъютант вышел.
— Садитесь, ваше превосходительство, — начал Альфред, — я должен сообщить вашему превосходительству нечто весьма важное. Вы знаете развалины на острове Герцогштейне?
— Нет, ваше высочество.
— Это ничего не значит. Я решил выстроить там новый дворец.
Министр изменился в лице. Это не укрылось от Альфреда.
— Ну-с, ваше превосходительство.
— Ваше высочество изволите видеть, что я совершенно изумлен. Оба дворца, там и на острове, еще далеко не закончены, а вы изволите говорить…
— Да, о новой постройке. Вы на то и министр и должны достать мне денег. Я закончу то, что уже начато, и начну новое, что я теперь проектирую.
Словно какое-то глухое рычание слышалось в сильном голосе герцога.
— Я не знаю, ваше высочество…
— Чего вы не знаете?
— Я не знаю, как ландтаг и народ внесет проценты за занятые миллионы, несмотря на повышение налогов, и вдруг…
— А мои личные средства, мой цивильный лист?
— Насколько я знаю, личные средства вашего высочества в настоящее время истощены.
— Истощены!
Это страшное слово прозвучало в ушах Альфреда, как крик боли.
— Что вы сказали? Истощены?
— Да, я сказал это, я должен был сказать это! Каждый день в гофмаршальскую часть в Кронбурге поступают счета, по которым нечем платить. К вашему высочеству начинают приставать, как к самому обыкновенному должнику.
— Что?! — загремел Альфред. — У кого хватит духа приставать ко мне, герцогу? Кто это смеет?
— Поставщики вашего высочества.
— Неблагодарные!
Альфред был вне себя. Крупная дрожь прошла по его телу. Он зарыдал, как дитя.
— Что же мне делать, Гринберг? Посоветуйте, помогите мне.
— Вашему высочеству в самом деле угодно выслушать мой совет?
— Да.
— Хорошо. Нужно вернуться в Кронбург, во дворец, приостановить все дальнейшие постройки. Истрачено уже несколько миллионов, и нужно сначала их заплатить.
— Вернуться в Кронбург? Никогда! Приостановить постройки? Никогда! Такова моя воля! Я герцог!
— Ваше высочество спрашивали у меня совета, и я повиновался вашему желанию! Так дальше не может продолжаться. Страна накануне финансового краха.
Альфред горько рассмеялся.
— Это говорите мне вы, взявший на себя обязательство из земли достать миллионы. Ха-ха-ха! Вы плохой финансовый гений. Я буду строить дальше. Будут выпущены новые займы, и я докончу все дворцы, поняли? Пусть продадут коронные драгоценности, пусть обратятся к иностранным дворам с просьбою о займе. Я отдам в залог герцогство, распущу армию, если без этого нельзя будет обойтись, но все-таки буду продолжать постройки. Нужно уметь доставать мне деньги! На днях в ландтаг будет внесено мною предложение об увеличении цивильного листа и об отпуске первого взноса в тридцать миллионов, для начала построек в Герцогштейне.
— В таком случае…
— Знаю, знаю! Я найду других! Я знаю, знаю! Хоть сегодня!
Гринберг отвесил глубокий поклон.
Альфред усмехнулся про себя.
— Кого же вы наметили себе в преемники, ваше превосходительство?
— Ваше высочество, во всей стране я знаю только одного человека, который способен привести ваши дела в порядок.
— Единственный человек?
— Да, ваше высочество.
— Кто же это?
— Я не решаюсь назвать здесь его имя.
— Я приказываю вам.
— Это Бауманн фон Брандт.
Альфред ответил:
— Никогда! — таким страшным голосом, которого потом министр никогда не мог забыть.
— Лучше пусть гибнет герцогство, чем он!
Аудиенция была окончена.
XXXII
Почти в то же самое время, когда министр Гринберг был уволен в отставку, в Кронбург прискакал курьер. Он направился в соединенное министерство и вручил там строгий приказ, чтобы долги, вызванные постройкою двух дворцов, были уплачены безотлагательно и чтобы в ландтаг внесено было предложение об отпуске дальнейших тридцати миллионов для герцогских построек.
Внизу энергичными, крупными буквами было написано: «Пребываю к вам неблагосклонный! Альфред».
Гринберг и его министры не знали, что делать. Они послали извещение князю Филиппу, который одиноко жил в своем Филиппсбурге с тех пор, как Адельгейда несколько лет тому назад вышла замуж за одного иностранного принца. Под председательством князя состоялось экстренное заседание придворных чинов и министров.
Вся столица пришла в невиданное до сих пор волнение. Газеты печатали длинные статьи и злые заметки о совершенно нелепом финансовом хозяйничанье герцога; невероятные слухи о его ночном образе жизни, о котором приходилось слышать из уст придворных слуг, распространялись во все стороны и передавались из уст в уста.
Ужас, предчувствие того, чего еще никогда не приходилось переживать, охватило всю страну.
Князь Филипп колебался и не мог решиться на что-нибудь. Он был единственным братом покойного герцога Бернарда, на нем, как на главе герцогского дома, лежала теперь обязанность принять нужные меры. Он же должен был принять вместо племянника бразды правления, и это обстоятельство значительно затрудняло его действия. Взоры страны и народа были устремлены на него, давно державшегося вдали от дел, а теперь вдруг ставшего центром всего.
Первое заседание прошло безрезультатно. Князь Филипп уклонялся, говоря, что нужно назначить комиссию и послать ее в Гогенарбург к его высочеству. Нужно всеподданнейше просить его отказаться от его планов, вернуться в Кронбург и там вести очень строгий образ жизни, чтобы мало-помалу погасить огромные долги.
Это щекотливое поручение было возложено, по желанию князя Филиппа, на личного секретаря герцога и двух придворных сановников.
Через двадцать четыре часа они вернулись в Кронбург ни с чем. Они не были приняты ни днем, ни ночью. Ворота нового дворца были заперты.
Князь Филипп решился на чрезвычайный шаг. Он обратился за советом к своему старому другу Бауманну фон Брандту, который стоял во главе правительства при его брате и которого Альфред с таким легким сердцем устранил от дел.
И вот этот человек, с лицом хищной птицы, наводивший страх на Матильду в Лаубельфингене, сидел лицом к лицу с князем в его Филиппсбурге.
— Ваша светлость приказали явиться? — спросил он.
— Я пригласил вас, ваше превосходительство, в качестве старинного советника моего покойного брата. Скажите, что делать?
— Ваша светлость желаете оставаться на почве конституции этой страны?
— Конечно.
— Хорошо. Конституция нашей страны гласит: если царствующий герцог по болезни или другим причинам не может исполнять своих обязанностей более, чем в течение одного года, то назначается регентство. Этим как раз разрешается настоящий случай. На вас, ваша светлость, лежит обязанность безотлагательно уведомить ландтаг через министерство и придворных о вступлении в силу закона о регентстве.
Князь Филипп невольно отступил шаг назад.
— Ваше превосходительство! — в испуге вскричал он. — А как же он?
— Он болен. Его образ жизни дает неопровержимое тому доказательство. Его стремление уединяться, страсть к роскоши и тратам, которая не соотносится с имеющимися средствами, показание дворцовых служителей, странное устройство его дворцов — все это дает достаточно поводов для того, чтобы ваша светлость могли выступить.
Лицо князя Филиппа сделалось бледно, как полотно.
— Вы говорите, что я должен, что я обязан выступить?