Он, вероятно, видел на своем веку немало городов, но города приблизительно везде одни и те же. С многими, вероятно, сталкивала его судьба, но эти многие, потеревшись об него, как песчаник об алмаз, не оставили на нем никакого следа. Он был чужд всему тому, что ему приходилось видеть, ибо смотрел не на людей и города, а сквозь них, на что-то такое, что было в самой сердцевине их и на что всегда были устремлены его глаза.
Проживая в городе, в котором находилась такая святыня, как Богородица Соборная, явившаяся в видении св. Иакову, когда он путешествовал по Испании, Мон, естественно, интересовался пилигримами, которые стекались в сарагоский собор со всего света и которых во всякое время можно было видеть в соборе на коленях, озаряемых тусклым светом свеч на алтарной решетке.
Квартира Мона, жившего в высоком доме рядом с «Королевской гостиницей» на Paseo del Ebro, служила приютом для тех пилигримов, которые были покультурнее и приезжали издалека, откуда-нибудь из-под Варшавы.
У Эвазио Мона было немало друзей и среди простого народа, ютившегося где-нибудь в «Королевской гостинице», этой типичной испанской гостинице, или на постоялом дворе, где путешественник должен был считать себя счастливым, если все комнаты были уже заняты. Ибо тогда он мог, не нанося никому оскорбления, лечь спать где-нибудь на сеновале. Отсюда он будет слышать вечный звон колоколов и постоянные покрикивания на упрямых мулов. Отсюда ему будет видно, как сюда приезжают и уезжают какие-то люди, весьма дикого вида, видимо, из медвежьих углов Арагонии и даже Пиренеев. В любое время суток во двор въезжают огромные двухколесные телеги, влекомые четырьмя, шестью или даже восемью мулами и везущие плоды краев, более богатых растительностью, чем эта арагонская пустыня. Некоторые из них прибывают из других оазисов среди этой соленой и каменистой пустыни, которую когда-то покрывало внутреннее море; другие тащатся с севера, где высится Сиерра де Гуара, сливающаяся с гигантскими Пиренеями.
Многие из этих спутников направлялись прямо к дверям дома, где вел свою спокойную жизнь Эвазио Мон, и передавали ему какое-нибудь письмо или приносили ему вести на словах, стараясь не забыть их во время своего длинного пути по пыльной дороге. Словом, Мон, не будучи сам священником, был, кажется, известен любому из них. Письма и вести были обыкновенно от какого-нибудь священника из дальнего городка и гласили о том, что работа подвигается успешно и не следует терять надежду.
Иногда к нему заходили и духовные лица, сидевшие обыкновенно под навесом большой телеги или ехавшие на мулах. Обычно они появлялись в феврале, в годовщину чудесного видения, когда резное изображение Богоматери, водруженное в соборе, считалось более доступным для молитв, чем в другое время. Покончив с богомольем, они совершенно уверенно направлялись к дому, стоявшему около собора. Они знали, что тут им будут очень рады и их пригласят на завтрак или обед, на которых будет подано все, что только есть лучшего в городе. Это привлекало богомольцев тем более, что можно было повеселить свое сердце даже и в посту, не нарушая буквы церковных правил.
Мон так устроил свою жизнь, что во время сильной летней и осенней жары его в Сарагосе никогда не было — мудрая предосторожность, которая вознаграждалась его присутствием на других больших праздниках. Не трудно было заметить, что чудеса и другие события, привлекавшие богомольцев, случались обыкновенно как раз в такое время, которое было наиболее удобно для местных жителей. Таким образом, по традиции, шедшей из средних веков, для Сарагосы был отведен февраль, когда пребывание в городе было не лишено приятности, а, например, для Монсеррата — сентябрь, когда с гор дул приятный прохладный ветерок.
Эвазио Мон принадлежал, впрочем, к числу тех, которые считали более благоразумным избегать больших празднеств в Монсеррате и ездить туда на богомолье пораньше летом, когда богомольцев было немного и состав их был изыскан. В сентябре в здешний монастырь набиралось тысяч двадцать беднейшего в крае люда, превращая горы в местность для пикника, а само церковное торжество в ярмарку.
Мон никогда не знал, когда он тронется в это путешествие, и всегда делал свои приготовления к отъезду заранее, и его внезапный отъезд с ранним поездом через день после того, как он встретился со своим старым другом графом де Саррионом, изумил всех.
Он сошел с поезда в Лериде, пешком дошел от станции до города, но в гостиницу не пошел. Здесь у него был друг, дом которого всегда был открыт для него, и который жил недалеко от церкви в узкой, длинной улице, извивающейся почти через всю Лериду. В Наварре и Арагонии железнодорожное дело поставлено не так, как в иных странах. Здесь в сутки проходит обыкновенно один пассажирский поезд, и только между большими городами за последнее время число это удвоилось.
Был полдень, час сиесты, когда Эвазио Мон шел по узкой улице этого старинного городка.
Хотя солнце уже жгло порядочно и природа изнывала под его лучами, на улицах царило необычайное оживление: в тени сводов на углу рыночной площади, на мосту и на берегах реки, где невысокая стена была окончательно сравнена с землею, благодаря постоянному сидению на ней городской бедноты, — всюду небольшими группами стояли люди и о чем-то тихо говорили между собой. Не будет слишком смело, если сказать, что единственное спокойное лицо в городке было лицо Эвазио Мона, который продолжал двигаться вперед с той сосредоточенной улыбкой, которую английские диссиденты напускают на себя, чтобы намекнуть на свои христианские добродетели.
Обыватели Лериды — люди более земледельческие, чем их соседи-наваррцы, были, очевидно, чем-то встревожены. Время, в самом деле, было неспокойное. И такое состояние длилось в Испании уже более ста лет. Фердинанд VII, игрушка великого Наполеона, кумир всей Испании и один из самых мирных пройдох, которым Господь Бог когда-либо позволял сидеть на троне, оставил своей стране в наследство борьбу, которая начала уже приносить обильные плоды.
Ко времени нашего рассказа не только Арагония, но и вся Испания находились в самом несчастном положении, в котором никто не знает, чего в сущности он хочет.
С одной стороны была республиканская, демократическая Каталония, с другой — Наварра, выдрессированная духовенством лучше, чем сам Рим, где каждый мужчина был карлистом, а каждая женщина тем, чем ей велел быть ее духовник. На юге Андалузия требовала, чтобы ее оставили в покое и дали бы ей возможность идти своим собственным путем, ярко освещенным солнцем и равнодушным к славе великих наций. Что должна представлять из себя Арагония? Этого не знали и сами арагонцы.
Бурные были времена. В отдаленную, затерянную Лериду только что пришло известие, что две великие нации Европы вцепились друг другу в горло, но что произошло на берегах Рейна, было еще неизвестно политикам, спорившим на теневой стороне рыночной площади.
Бурные времена приближались и через Средиземное море. Создавалось тревожное положение и на Тибре, и, видимо, этой реке предстояло течь кровью еще до окончания года. Величайшая катастрофа, какую только приходилось переживать католической церкви, заключалась в том, что в Италии готовилась новая и притом светская столица. Все понимали, что вот-вот во Флоренции раздастся слово, которое заставит ватиканского владыку или оставить Рим, или вступить за него в борьбу.
Испания, ища для себя короля по всей Европе, заставила Францию и Германию броситься друг на друга.
Эвазио Мон знал о разыгравшейся в Эмсе сцене ранее, чем кто-либо другой на полуострове. Рано или поздно, но несомненно будет доказано исторически, что объявление Наполеоном III войны Германии было ускорено интригами католического духовенства: не нужно забывать, что Бисмарк был злейшим врагом иезуитов.
Мон догадывался, о чем беседовали между собою политики на рыночной площади. Испания все еще искала себе короля. Попробовали было устроить республику, но опыт потерпел полную неудачу.
Был еще Дон Карлос, прямой потомок брата короля Фердинанда, без церемонии согнанного им с престола. Почему же бы не быть королем и Дон Карлосу, если мы ищем короля?
Так говорили друг другу люди в пиренейских беретах. То же самое хотелось сказать им и Мону.
Когда стало уже темно, Эвазио, закутавшись от вечерней свежести до самого подбородка, снова вышел на улицу. Он направился к большому кафе на набережной и виделся там кое с кем из знакомых. На следующее утро он уехал верхом по большой дороге. Он держался в седле красиво, но без той легкости, которая дается любовью к лошади. Для него лошадь была только средством перевозки. И на других животных он смотрел с той же утилитарной точки зрения.
В каждой деревне у него оказывались друзья. Он первый принес точные сведения о войне людям, которые уже в течение столетия не имели мира. Рассказывая новости, трудно, конечно, удержаться от того, чтобы вместе с ними не высказать и своего собственного взгляда. И Эвазио Мон давал понять, что, по его мнению, представляется самый удобный случай покончить со всякими неприятностями.
Так он тихонько продолжал свой путь до самого Монсеррата. И везде, где ни проходила эта черная фигура с невозмутимо живым лицом, оставался дух беспокойства и волнения. К Эвазио Мону прислушивались везде и в отдаленных арагонских деревнях, и в оживленных каталонских городах, где ремесленники и рабочие уже подавали свой голос в государственных делах Испании.
Едва ли нужно говорить, что в каждом деревенском трактире, в каждой городской гостинице Мон прислушивался самым внимательным образом к тому, что говорилось кругом.
VIТоже пилигримы
При первом взгляде на неуклюжую гору Монсеррата путешественник невольно спрашивал сам себя:
— Как это так вышло?
Гора была гранитная, хотя кругом гранита нигде не было. Стояла она совершенно одиноко, высоко поднимая свою корявую вершину к безоблачному небу. Казалось, что окрестности не имеют с этой горой ничего общего и что она составляет собою как бы обломок луны. Не удивительно, что в средние века эта гора сильно действовала на воображение тогдашнего человечества, заставляя его направлять свою мысль к Богу.