— Почему же? — спросил Марко.
Он всегда терпеливо искал случая помочь и любил говорить о делах, в которые он мог немедленно вмешаться.
— Вероятно, потому, что я порочнее других. Все утверждают, что я только тогда могу спасти свою душу, когда сделаюсь монахиней.
— А тебе это не хочется?
— Мне этого никогда не хотелось. Жизнь, которую ведут монахини, кажется мне безмятежной, а все-таки нельзя отогнать от себя мирские призраки. Когда я выхожу отсюда, как, например, было в прошлое воскресенье, и вижу магазины, дядю Рамона, тебя, тогда монастырь мне становится противен. Вот теперь я глажу нежную морду твоей арабской лошади и чувствую, что я не могу быть монахиней. Я чувствую, что я должна быть в миру, должна завести себе лошадей и собак, летать по горам, а все остальное предоставить милосердию Божию.
Марко не отвечал. Опять в отверстии показалась рука.
— Где ты? — спросил голос Хуаниты. — Отчего ты не отвечаешь?
Марко взял ее за руку.
— Ты все раздумываешь, — смеясь, сказала она, — я знаю. Я видела, как ты раздумываешь, там, на берегу Волка, когда форель не хотела подниматься из воды и ты соображал, как лучше ее вытащить. О чем ты думаешь?
— О тебе.
— Ого! — засмеялась она. — Не следует относиться к моим словам так серьезно. Все, знаешь, со мной очень любезны, и я чувствую себя здесь хорошо. По крайней мере, мне так кажется. Где же шоколад? Пожалуй, ты съел его сам по дороге, — ты и твоя лошадь. Я всегда говорила, что вы один другого стоите, не правда ли?
В ответ он вложил ей в руку небольшой пакет, перевязанный ленточкой.
— Спасибо. Ты очень добр, Марко. Ты не говоришь, а делаешь. Что лучше?
— Я возьму тебя отсюда, если ты хочешь, — сказал Марко.
— Каким же образом?
И в ее голосе послышалось что-то звенящее.
— Неужели это действительно возможно? Скажи, каким же образом?
— Нет, этого я тебе не скажу, по крайней мере теперь. Но я могу это сделать, если тебе грозит превращение в монахиню помимо твоей воли.
— Каким же образом? — уже серьезно спросила она.
— Этого я тебе не скажу, пока не наступит время. Это секрет, а ты, пожалуй, и выдашь его на исповеди.
— Да, пожалуй, — согласилась Хуанита, — пожалуй, ты прав. Но ты придешь опять в следующий вторник?
— Да, непременно.
— Вот кстати. Чуть было не забыла. Я написала тебе письмо, на случай если бы нам не удалось поговорить. Где оно у меня? Вот, в кармане. Хочешь, я тебе его дам.
— Давай, давай.
Марко попробовал просунуть свою руку в отверстие, но это ему не удалось.
— Ага, — рассмеялась Хуанита, — я в лучшем положении, чем ты.
Марко тихо улыбнулся.
— Уезжай! Уезжай скорее! — вдруг испуганно зашептала Хуанита. — Милагрос зовет меня. Кто-то идет. Да, это сестра Тереза. И еще кто-то с ней. Синьор Мон. Это страшный человек. Он видит все… Марко, уезжай.
Марко не стал ждать. Письмо было уже в его руках. Он галопом взлетел на холм и пустил лошадь прямо в канал. Поднялся целый фонтан брызг, и лошадь быстро выбралась на противоположный берег.
Ехать каким-либо другим путем значило подвергать себя опасности быть замеченным из сада. А ведь в этом саду был Эвазио Мон!
И сестра Тереза, и Мон видели, как Хуанита вышла из-за деревьев и присоединилась к своей подруге, но, по-видимому, не обратили на это внимания.
— Кстати, — сказал Мон, — мы дошли до самого конца сада. Нельзя ли мне сократить свой путь и выйти через калитку, которая находится в конце сада.
— Через эту калитку никто не ходит, — отвечала сестра Тереза, — да и вряд ли желательно к ночи идти этим путем.
— О, меня никто не тронет. Я человек бедный, — с любезной улыбкой возразил Мон, — ключ от калитки с вами?
Сестра Тереза посмотрела на связку ключей, висевших у нее на поясе.
— К сожалению, нет. Я сейчас пошлю за ним.
И она подозвала жестом одну из монахинь, которая, казалось, смотрела совсем в другую сторону и тем не менее сразу заметила жест начальницы.
Когда принесли ключ, Мон с улыбкой смотрел через невысокую стену сада, рыская глазами за узкой тропинкой, которая вилась среди выжженных полей прямо к реке.
— Было бы, пожалуй, благоразумнее иметь этот ключ при себе, на случай надобности, — мягко заметил он.
— Я так и буду делать с этого дня, — виновато отвечала сестра Тереза. Первая добродетель монахини — повиноваться, и нет такого женского монастыря, который не находился бы под прямым и безусловным контролем мужчины, будь он простой священник, или, в исключительном случае, сам папа.
Через несколько минут в руках сестры Терезы очутилась вторая связка ключей. Она стала внимательно их рассматривать.
— Не знаю уж, который из них от калитки, — сказала она, перебирая ключи, — ведь он употребляется очень редко.
Мон бросил на нее острый взгляд. Однако губы продолжали улыбаться по-прежнему.
— Дайте их мне, — сказал он, — это ключи от буфетов, а не от калитки. Среди этих ключей только два дверных.
Он взял ключи и пошел вперед прямо к калитке, которая была скрыта за ореховым кустарником. Пока он проходил под их ветками, со всех сторон громко заливались соловьи. Хуанита, спешившая домой по другой дорожке, вдруг остановилась и стала с беспокойством оглядываться назад.
— Вот этот, кажется, — мягко сказал Мон, осматривая ключи.
Он не ошибся. Отворив калитку, он вышел за ограду и быстро захлопнул калитку, едва простившись с сестрой Терезой.
— Идите с Богом, сестра моя, — промолвил он, церемонно сняв шляпу.
Он ждал, пока сестра Тереза не заперла калитку. Потом он принялся исследовать почву на узенькой полоске земли, которая прилегает к монастырской стене. Но на выжженной, высушенной поверхности земли легкая нога арабского скакуна не оставила никаких следов. Мон осмотрел стену, но не заметил отверстия в стене: дикий шиповник закрывал его, как занавеской.
Между тем Марко объехал вокруг вершины холма и, повернув направо, выехал на большую дорогу со стороны Казы Бьянки и вернулся в Сарагосу широкой аллеей, известной под названием Monte Torrero.
Он направлял своего коня прямо под фонарь, подвешенный к деревьям, которые стояли против городских ворот Puerta de Santa Engracia. Тут он развернул письмо, которое ему передала Хуанита. Оно было написано карандашом на клочке бумаги, вырванном из тетради:
«Дорогой Марко, — писала Хуанита, — сердечно благодарю за шоколад. В следующий раз привези, пожалуйста, и миндалю. Милагрос очень его любит. А я очень люблю Милагрос. Благодарная Хуанита».
В словах было несколько ошибок.
XIКоролевские приключения
Въехав в город, Марко увидел, что, несмотря на позднее время, на улицах толпятся кучки встревоженных людей. Нервы цивилизации были в большом напряжении в это время. Пал Седан. Париж был почти уже в осаде. Все, говорившие по-французски, думали, что не за горами уже и конец мира.
Папа лишился своей светской власти. Основы мира, казалось, заколебались под тяжелыми шагами истории, неумолимо шедшей вперед.
Никто не знал, что будет с Испанией. Казалось, этой стране, наследовавшей древнюю славу, предстояло упасть на самое дно пропасти. На Кубе бушевало яростное восстание. Погибали бесполезно тысячи людей. Гордость нации, самой гордой после Рима, была унижена вмешательством Северо-Американских Соединенных Штатов. Королевство без короля, Испания предлагала свою корону по всей Европе. На трон, как и на более мелкий пост, всегда, конечно, можно найти человека, у которого не будет ни таланта, ни даровитости. Но выдающиеся люди всегда оказываются уже занятыми. Им нечего дожидаться событий, чтобы выплыть наружу.
Об Испании говорили при каждом европейском дворе. Она вовлекла два народа в величайшую войну. Леопольд Гогенцоллерн получил бы испанскую корону, не вмешайся в дело Франция. Таким образом, Испания второй раз в своей истории приводила французскую монархию на край гибели.
Родственник английской королевы Фердинанд Португальский, из Кобургской семьи, отклонил предложение испанцев. Испания не могла ждать. Хотя Прим, через руки которого шли все дела, был твердым человеком, но ждать дольше было невозможно. Испании необходим был король, регентство становилось всем в тягость. В государственных кассах не было золота. Законодательные палаты превратились в простые говорильни. Здесь царствовало красноречие, но красноречие никогда ведь не создавало государств.
С полдюжины партий изливались в горячих речах. Но Испания, не имея дешевых газет, была глуха к этим речам. Ей говорили, что самым красноречивым оратором был Кастеляр, и она взирала на Кастеляра — маленького толстого человека с огромными усами и низким лбом — и твердила со вздохом: «Пусть нам дадут короля!»
Прим был лучше, это был человек на все руки, не умевший нанизывать красноречивые слова. Родом он был из Каталонии, где люди обладают твердым характером и ясным умом. Он знал себя и также твердил: «Пусть нам дадут короля!»
Одни кричали о доне Карлосе, другие об Эспартеро. Каталония заявляла, что она не может ужиться с Андалузией. Арагония предлагала собственного короля и собиралась перевешать Валенсию. В Наварре все были за дона Карлоса.
Когда Марко ехал по улицам Сарагосы, там открыто кричали, что годится только республика.
Он поехал прямо к себе, в свой мрачный дворец между собором и рекой Эбро. Отца не было дома. В коротенькой записке он извещал сына, что едет в Мадрид, где экстренно созывается совет нотаблей, и что Марко должен немедленно ехать в Торре-Гарду, где карлисты готовы поднять оружие за своего короля.
В ту же ночь Марко вернулся в Памплону, а на другой день уже ехал в Торре-Гарду по большой дороге, вившейся вдоль берега Волка. В своих владениях он скоро дал почувствовать свою железную руку, и народ, не желавший платить никаких податей ни королю, ни регенту, оставался спокойным в то время, когда по всей Испании царила анархия.
Прошла неделя. Мирная долина волновалас