ь слухами, доходившими из Мадрида. По всей стране появились толпы недовольных, которые называли себя карлистами и поднимали свой голос в пользу дона Карлоса. Встретить солдата, который носил бы свою фуражку как следует, было в это время большой редкостью для северных городов Испании. Армия уже не знала своего хозяина, и испанские солдаты выражали это наивно и просто, нося фуражку задом наперед.
Марко не имел никаких известий от отца из Мадрида, но подозревал, что крикуны продолжают еще сохранять за собой власть. Почтовое дело в Испании в то время продолжало находиться в том же состоянии, в каком оно было в средние века. Почтовые чиновники и теперь во многих городах производят свои операции всего два часа в день. А во времена франко-прусской войны для северных провинций, где происходило брожение, почты, можно сказать, совсем не было.
В один прекрасный день, спустя неделю после своего приезда, Марко встал в три часа утра и до захода солнца проскакал шестьдесят миль. Ему хотелось сдержать данное Хуаните слово. Он не доверял железной дороге, которая в самом деле могла быть каждую минуту отрезана карлистами или роялистами. Он предпочитал ехать по большой дороге, где ему встретилось несколько приятелей из Наварры и два-три из долины реки Волка. По дороге ему пришлось наслышаться множества всяких слухов и сплетен. Казалось, маршал Прим был душой всего движения.
Ровно в семь часов Марко уже был на своем посту перед монастырской стеной. Ему пришлось ждать довольно долго, и он слышал, как часы на колокольне св. Фернандо пробили восемь. В этих южных широтах вечера что зимою, что летом одинаковы. В восемь часов стало уже совершенно темно, и Марко поехал дальше.
Как человек дела, он не очень поддавался своим чувствам.
«Конечно, Хуанита пришла бы, если б могла, — рассуждал он. — Но почему же она не могла сдержать своего обещания?»
Подъехав к главным воротам, он спросил, не может ли он видеть сестру Терезу, или Долорес Саррион, как она называлась раньше.
В это время монастыри были запрещены законом. К тому же его тетка жила и не в монастыре.
— Сестры Терезы здесь нет, — отвечал чей-то голос через решетку в воротах.
— Где же она?
Ответа не последовало.
— Уехала в Памплону?
Глазок в двери тихо закрылся.
Спокойно улыбнувшись, Марко повернул коня. Его лицо по-прежнему было твердо и решительно. Несмотря на то, что с утра он проскакал более шестидесяти верст, он держался в седле прямо.
Не трудно было понять, что Хуаниту отправили в Памплону, куда, очевидно, приказано было ее сопровождать сестре Терезе. В Памплоне еще уважали религию, и монах мог еще гордо нести свою бритую голову по обвеваемым ветром улицам.
Все знали, что Памплоне ежедневно грозила атака карлистов, у которых в городе было немало друзей. Но, конечно, бомбардировать его они не хотели, и Хуанита была здесь в такой же безопасности, как и во всяком другом городе. Поэтому Марко вернулся к себе в Торре-Гарду и снова взял в руки всю долину. Жатву уже собрали, и голода в предстоящую зиму ожидать было нельзя.
Выпал уже первый снег, а о Хуаните не было ни слуху, ни духу. Марко, впрочем, знал, что она вместе с сестрой Терезой проживает в Памплоне, в большом желтом доме на улице Dormitaleria почти напротив дверей собора, где беспрестанно и бесшумно снуют монахини и послушницы. Опустив глаза и бормоча молитвы, они спешат в собор, а оттуда опять по своим делам.
В ноябре Марко получил письмо от своего отца из Мадрида. Он писал, что Приму удалось восстановить порядок. Есть также надежды уладить и политические разногласия.
Король наконец найден, и, если он согласится принять корону, в Испании все пойдет хорошо.
Через неделю пришло известие, что королем Испании провозглашен Амадей Савойский, младший сын храброго Виктора-Эммануила.
Герцог Амадей Савойский был не из числа людей второго сорта. Он отличался храбростью, честностью и был настоящим джентльменом — все качества, которыми не блистал испанский трон, пока на нем сидели Бурбоны.
Саррион звал сына в Мадрид присутствовать при встрече короля. Умные люди всех партий понимали, что это лучшее разрешение тех затруднений, среди которых очутилась Испания, благодаря Бурбонам и придворным шептунам. Однако страна была в общем настроена мрачно и равнодушно.
— Нам нужен во всяком случае испанец, — заявляли те, кто еще недавно кричал: «Долой свободу!»
— Дайте нам денег, а мы дадим вам дона Карлоса, — шепотом говорили те, кто агитировал в пользу этого претендента.
Марко приехал в Мадрид к вечеру. Станция, как и поезд, была битком набита народом. Все, кому только было можно, приехали ко встрече короля.
Марко был очень удивлен, увидев на платформе своего отца среди тех, кто дожидался поезда с севера.
— Идем, — сказал Саррион, — выйдем через боковой выход. У меня здесь карета. По улицам пройти нельзя. Никто не знает, что делается. У Испании опять нет главы. Прошлою ночью его убили.
— Кого?
— Прима. Его застрелили, когда он ехал в карете, словно собаку в конуре. Их было пять человек, с ружьями. Теперь уже нельзя гордиться тем, что ты испанец.
Марко, не отвечая, пробирался за отцом через толпу.
— Он был каталонцем до самого конца, — начал Саррион, когда они сели в карету. — Несмотря на смертельную рану, он сам поднялся к себе, не желая пугать жену. Это был один из лучших у нас людей.
— А как насчет короля?
— Король должен высадиться сегодня в Картагене вместе со своей женой. Но без Прима он едва ли может удержаться. Все-таки он хочет попробовать. Нам нужно сделать все, что можно.
Карета осторожно двигалась по Puerta del Sol, которую, на памяти Сарриона, не раз приходилось очищать картечью. Да и теперь, казалось, одна артиллерия может восстановить здесь порядок.
— Да здравствует король! Да здравствует дон Карлос! — кричал какой-то бродяга и махнул шляпой, чуть не задевая улыбающееся лицо Сарриона.
— Не понимаю, — сказал он Марко, когда они отъехали от этого места, — почему это Господь Бог так покровительствует Бурбонам?
— А я не понимаю, почему Бурбоны не пользуются этим, — отвечал тот.
Отец и сын добрались наконец до своей квартиры. Их улица лежала высоко над городом. Здесь возле церкви св. Иакова Саррион останавливался неизменно, когда бывал в Мадриде.
Оправившись от дороги, Саррион посвятил сына в подробности той авантюры, на которую решил пуститься Амадей Савойский.
В свою очередь, Марко рассказал отцу вкратце о всем том, что за это время происходило в долине реки Волка. Он никогда не отличался разговорчивостью и сообщил только, что урожай хорош и что стоит чудная погода.
— А Хуанита? — спросил наконец Саррион.
— Она в Памплоне. Они не могли увезти ее так, чтобы я об этом не узнал. Она здорова и счастлива.
— Ты не писал ей?
— Нет, — отвечал Марко.
— Не нужно забывать, — продолжал Саррион, одобрительно кивая головой, — что мы имеем дело с самыми умными и самыми жадными людьми на свете…
— Я получил от нее письмо перед тем, как им ехать в Памплону. Оно написано довольно-таки неграмотно, — с улыбкой сказал Марко.
— Ну, и что же?
Марко не отвечал на этот вызывающий вопрос.
— Я пришел к тому заключению, что ты совершенно прав в своем подозрении. Они хотят присвоить эти деньги и с этой целью заставить ее сделаться монахиней. А там она должна будет подписать обычное завещание, в силу которого все земные богатства монахини переходят к ордену, в который они вступают.
— Ну, и что же?
— Как только мы заметим, что они близки к успеху, я сейчас же повидаюсь с Хуанитой.
— Несмотря на них?
— Да.
— Ну, а потом?
— Я объясню ей ее положение и растолкую ей, что из двух зол ей придется выбирать меньшее.
— Это одно из средств.
— Это единственное честное средство.
Саррион пожал плечами.
— Друг мой, — сказал он, — я не думаю, чтобы любовь или честность играли тут какую-нибудь роль.
XIIВ укрепленном городе
Не успел герцог Амадей высадиться в Картагене, как пришло известие об убийстве Прима. Человек, пригласивший его на престол и один умевший поддерживать порядок в Испании, был призван теперь к престолу Всевышнего.
— Всякой собаке — собачья смерть, — ядовито заметил маршалу один из депутатов за несколько часов до его убийства, когда Прим открыто заявил, что железной рукой задушит всякого, кто станет сопротивляться новому королю.
При таких-то обстоятельствах въезжал в свою столицу в снежный январский день 1871 года Амадей Савойский. Он высоко держал голову и твердыми, умными глазами всматривался в лица людей, которые не хотели приветствовать его кликами, словно в скрытые скалы, мимо которых ему приходилось вести государственный корабль.
Одними из первых приветствовали нового короля Саррионы. Проходя после приема через переднюю, они лицом к лицу столкнулись с Эвазио Моном, который ждал здесь своей очереди.
— А я и не знал, что вы тоже придворный, — воскликнул Саррион, как бы не замечая протянутой ему руки.
— Да я и не придворный, — возразил тот. — Я пришел сюда только для того, чтобы посмотреть, действительно ли я так постарел, что у меня уже нечему поучиться.
С любезной улыбкой он повернулся к Марко, но уже не решался протянуть ему руку. Тот молча прошел мимо. Мон, повернувшись, долго смотрел им вслед, как человек, который вдруг услышал военную тревогу.
— Судя по лицам, которые окружали нашего друга, деньги у него есть, — заметил Саррион, спускаясь по дворцовой лестнице, которая несколько лет тому назад была залита кровью.
— Это был генерал Пачеко, который отвернулся от нас, когда мы проходили мимо?
— Он самый. А почему ты спрашиваешь?
— Я слышал, что он будет назначен командующим армией на севере.
Саррион сделал гримасу, в которой было мало лестного для этого храброго солдата. Сойдя с лестницы, он встретил кого-то из знакомых и заговорил с ним. Говорил он по-французски: его собеседник был француз, некий Делэн, личность весьма темная, находившаяся будто бы на дипломатической службе и занимавшая в посольстве какое-то неопределенное положение. С ним был еще англичанин, дружески приветствовавший Марко.