Марко ответил не сразу.
— Она называется церковью Богородицы в Тени.
XVIМатрасник
Путешественники в Испании почти не замечают, что ни одна страна в мире не придает такого значения предмету, на котором проходит почти треть человеческой жизни, именно кровати. В любом городе во Франции, Германии, Голландии нуждающемуся в услугах матрасника не будет большого труда разыскать его. Его легко найти где-нибудь на площади или под арками возле мэрии, где он пристраивается со своей мастерской на открытом воздухе. Исправляя и переделывая разные матрасы, он обыкновенно живет припеваючи. Около него почти всегда толкутся хорошие хозяйки: они вяжут свои бесконечные рукоделья и в то же время наблюдают, чтобы он клал обратно в тюфяк всю шерсть, которую он из нее вынул. В этой отсталой стране тюфяк обязательно переделывается по крайней мере раз в год, и матрасник здесь такая же необходимая вещь в домашнем хозяйстве, как метла или щетка на севере.
Нет такого королевского дворца, куда бы не приглашали его; нет такой скромной хижины, которая не пользовалась бы его услугами.
Матрасник — единственный мужчина, имеющий доступ в женские монастыри. Вот почему матрасник играет иногда важную роль. Это обыкновенно худой, вертлявый человек, похожий на тех, из которых на севере вербуются бандериллеросы, неизбежные при бое быков. Он является на работу рано утром и приносит с собой кривой нож за поясом, папиросы в кармане и две легкие палочки под мышкой. Все, что ему нужно, — двор и некоторая доза солнечного света.
Он очень ловко в одну минуту распарывает швы матраса и вынимает оттуда шерсть, до которой он никогда не дотрагивается голыми руками. Одна из палочек, подлиннее, которую он держит в правой руке, быстро описывает в воздухе большие круги и со свистом опускается на шерсть, унося потом с собой целую щепотку. Потом приходит в действие другая палочка, покороче; она снимает шерсть с другой, подбрасывает ее в воздухе, и бьет, и треплет ее со всех сторон, пока из нее не вылетит вся пыль. А в это время палочки, ударяясь друг о друга, выбивают отчетливый ритм, передаваемый у матрасников от отца к сыну.
Производится вся эта операция очень ловко. Приятно смотреть на быстроту движений матрасника: он вполне владеет своими палочками и может подбросить ими как одну ворсинку, так и целый тюфяк. Когда шерсти уже не остается в чехле тюфяка, матрасник усаживается отдохнуть где-нибудь в тени дерева и закуривает папиросу. Вот тут-то и можно поболтать с ним.
В южных странах такой рабочий всегда найдет себе слушателей, и дети обыкновенно приходят в восторг, когда он появляется во дворе. В монастырской школе общины правоверных сестер к его услугам прибегали аккуратно через каждые две недели, но, несмотря на эту частоту, его появление каждый раз вызывало общее возбуждение.
Матрасник был единственным мужчиной, проникавшим в школу. Отец Муро не считался мужчиной. И в самом деле, это духовное лицо во многих случаях проявляло качества, свойственные исключительно женщинам.
Памплонский матрасник был худой человек с большим кадыком, с острыми черными глазами, от которых ничто не укрывалось, несмотря на пыль, среди которой ему приходилось работать.
На него смотрели, как на своего, и считали его настолько безвредным, что ему разрешалось ходить по всему дому и по саду с высокими стенами. Монахини всегда остерегаются мужчин вообще, но питают полное доверие к тем отдельным мужчинам, с которыми им приходится иметь дело.
Воспитанницам школы разрешалось смотреть, как работает colchonero, особенно старшего возраста, вроде Хуаниты де Модженте или ее подруги Милагрос с золотисто-красными волосами.
Однажды Хуанита так пристально смотрела на матрасника, что его черные глаза с каждым взмахом палочек невольно поворачивались в ее сторону. Другим девушкам это зрелище скоро наскучило, и они ушли в другую часть сада, где солнышко грело сильнее и где цвели уже фиалки. Но Хуанита осталась.
Она не знала, что и этот матрасник был одним из друзей Марко.
Вдруг палочки перестали выбивать дробь с такою силою. Стало тихо, и Хуанита могла говорить свободно.
— Hombe, — спросила она, — знаешь ли ты Марко де Сарриона?
— Я знаю церковь Богородицы в Тени, — ответил он сквозь окружающую ее пыль.
— Может, ты передашь ему письмо?
— Сложите его поаккуратнее и бросьте на шерсть, — промолвил матрасник и вдруг забарабанил с прежней силой.
Хуанита стала рыться с кармане.
— Нет, нет, — быстро сказал матрасник, — я — кабалеро и не могу взять денег от дамы.
Хуанита направилась в глубину сада. Уходя, она незаметно уронила на кучу шерсти небольшую сложенную вчетверо бумажку. Палочки задвигались еще сильнее, шерсть полетела целыми клоками и быстро закрыла оброненное послание. Этого не заметил ни один пристальный взгляд, наблюдавший за воспитанницами из-за решетчатого окна.
Доставив Хуаниту обратно в монастырскую школу, Марко с отцом вернулись в Сарагосу. Они пользовались здесь известным влиянием, и в Сарагосе твердо поддерживались законность и порядок, не то, что в Барселоне, которая всегда была республикой и всегда обнаруживала склонность к волнениям и беспорядкам. Третий соседний город, Памплона, продолжала оставаться клерикальной и вела себя двусмысленно. Здесь Саррионов встречали не очень приветливо.
Вся Испания как бы замерла в ожидании. Убийство Прима потрясло всю страну. Король уже успел нажить себе врагов. Энтузиазм его давно пропал. Его новые подданные, со своей стороны, предпочитали бы, чтобы он лучше сделал несколько ошибок, чем оставался в ожидании чего-то.
В Испании уже поднимались разговоры о демократии и республике, и новый король едва сидел на троне.
— Нам остается только поддерживать порядок в нашем маленьком уголке, — говорил Саррион.
Поэтому он оставался в Сарагосе и широко растворял для всех двери своего обширного дворца. А в это время Марко беспрестанно носился то в Наварру, то опять вверх по долине реки Волка до самой Торре-Гарды.
Никто не знал, где в это время был Эвазио Мон. Париж пал. Появилась коммуна. Франция была ввержена в бездну унижения, и карлистские коноводы без всякой помехи плели свои заговоры в Байоне.
— Пока Мона нет, беспокоиться за Хуаниту нечего, — говорил Марко. — А вернуться в Сарагосу без того, чтобы я не узнал об этом, он не может.
Однажды вечером к дому Сарриона подкатил с папиросой в зубах обычный почтарь с севера, важно восседавший на козлах своего двухколесного экипажа, высокого, словно дом, и длинного, словно паровоз. В Испании почтальоны никогда не передают ни писем, ни посылок прислуге, а только лично адресату. Благодаря этому средневековому пережитку, самый скромный человек может видеть самую великую персону страны в любое время дня.
Саррион и Марко только что кончили обедать и еще сидели в обширной столовой, стены которой были обвешаны старинными портретами испанской школы и оружием.
Почтарь вошел, нисколько не смущаясь. Время было военное, а война есть великий уравнитель всяких социальных шкал. Он сдал свою посылку и сказал:
— Вы хотели знать о синьоре Моне. Он приехал в Памплону два дня тому назад.
Почтарь отказался от предложенного обеда и только выпил стакан вина, махнув по воздуху рукою в знак того, что он пьет за здоровье хозяев.
— Эвазио Мон теперь не оставит нас в покое, — сказал Саррион, когда почтальон вышел.
Едва успел он промолвить эти слова, как слуга ввел нового посетителя, также только что прибывшего с дороги и привезшего небольшой запачканный клочок бумаги. Он ничего не мог сказать об этом письме, молча поклонился и вышел. Это был уже человек новейшей формации — железнодорожный служащий, а потому и манеры его были лучше.
На письме адреса не было. На конверте красовалась большая сургучная печать, припечатанная пальцем — этой печаткой, данной человеку самой природой и не допускающей никакой подделки.
Марко разорвал конверт и вынул оттуда тонкий листок, на котором еще держалось несколько ворсинок шерсти.
«Мы едем обратно в Сарагосу, — писала Хуанита. — Я заявила, что не хочу быть монахиней, но они утверждают, что теперь слишком поздно и что я уже не могу брать назад свое решение. Верно ли это?»
Марко молча передал письмо отцу.
— Я бы хотел, чтобы все это происходило в Барселоне, — промолвил он, блеснув глазами.
— Почему?
— Потому, что тогда мы могли бы вытащить за уши всю эту школу и взять Хуаниту.
Саррион только улыбнулся.
— А, может быть, нас таинственно подстрелили бы из ближайшего окна при первой попытке к этому, — заметил он. — Нет, нужно сражаться гораздо более тонким оружием, чем это. Мон, очевидно, получил разрешение из Рима, но оно опоздало на несколько часов.
Он протянул обратно письмо. В большой слабо освещенной комнате воцарилось молчание. Успех в жизни часто зависит от нашей способности проникнуть в душу другого человека и разобрать, что там делается. Угадывать, конечно, могут многие, но немногим дано угадать правильно.
— Она не поставила числа на письме, — промолвил наконец старый граф.
— Нет. Но я знаю, что оно было написано во вторник. Именно в этот день матрасник бывает в школе.
Он снял с письма клочок шерсти и передал его отцу.
— Как раз в этот день Мон и возвратился в Памплону. Он начнет теперь действовать быстро. Быстрота действий и выдвигает его среди других. Быстрота и неутомимость.
С этими словами Саррион взглянул прямо в лицо сыну: тот тоже отличался быстротой действий, но не любил хлопотать из последних сил, как бы приберегая их на случай крайней надобности.
— Нечего меня подстрекать, — сказал Марко, поднимаясь. — Я сейчас переоденусь и поеду. В «Королевской гостинице» теперь много приезжих. Ночной дилижанс должен уже прийти. Если будут важные новости, я разбужу тебя по возвращении.
Было очень темно, и ветер так и завывал в долине реки Эбро. Весна была уже не за горами с ее «solano» и голубым небом. Луны не было. Но Марко отличался хорошим зрением.