— Коротко говоря, — несколько резко произнес Нортон, — меня интересуют два пациента, поступившие к вам пятнадцатого.
«Так оно и есть, — подумал Митоя. — Теперь они не дадут нам покоя». Но лицо его по-прежнему оставалось усталым и равнодушным.
— Позволено ли будет мне узнать, мистер Нортон, с какой точки зрения они вас интересуют? И что именно вы хотите знать о них?
Лицо Нортона изобразило глубочайшее изумление.
— Разве вам не звонили из министерства иностранных дел? — спросил он растерянно.
Доктор Митоя покачал головой:
— Не понимаю, какое отношение министерство иностранных дел может иметь к делам моего госпиталя.
— Значит, ваши чиновники опять все перепутали! — раздраженно сказал Нортон. Он спохватился и слегка покраснел. — Простите, пожалуйста. Дело в том, что я вынужден был вылететь сюда из …э-э… из Хиросимы по настоятельной просьбе наших дипломатов. Мне передали, что здесь находятся двое больных, которые… м-м… которые могут представлять для нас большой интерес. Причем добавили, что персонал вашего госпиталя не в состоянии не только лечить их, но даже поставить диагноз, и что вы, вы лично — понимаете? — требовали приезда американских врачей.
Доктор Митоя не проронил ни слова и не пытался перебить собеседника, и Нортон подивился стоическому спокойствию, с которым японец снес эту внезапно обрушившуюся на него пощечину.
— Как бы то ни было, — после короткой паузы продолжал Нортон, — будем считать это просто досадным недоразумением и приступим к делу. Меня интересует об этих больных все: обстоятельства их заболевания, ход болезни, как они попали к вам, какие меры вами приняты и так далее.
— Прежде всего, — безразличным тоном заговорил Митоя, — считаю своим долгом заверить вас, мистер Нортон, что я ни в коей мере не виновен в этом, как вы его называете, досадном недоразумении. По-видимому, у министерства иностранных дел имелись достаточно веские основания, чтобы обратиться по делам здравоохранения, минуя наше ведомство, прямо к оккупационным властям…
Нортон поморщился, но Митоя сделал вид, что не заметил своей оговорки, хотя прекрасно знал, что, по Сан-Францисскому договору, Япония с 1953 года не считается оккупированной страной и что комиссия АВСС формально не имеет отношения к американской военной администрации.
— …И я не понимаю, почему оно так заинтересовалось этими больными. Но раз уж так вышло, ничего не поделаешь. Только… — Митоя недоуменно пожал плечами, — не вижу, чем, собственно, могу быть вам полезен. Мы сами почти ничего не знаем, а то, что нам известно, весьма подробно и обстоятельно было изложено во вчерашнем номере «Йомиури». Вы, вероятно, читали эту статью и…
— Виноват, коллега, — перебил Нортон и криво улыбнулся. — К сожалению, мне приходится признаться, что японским языком, а тем более японской письменностью, я владею очень слабо, поэтому упомянутой вами статьи не читал. Но самое главное не в этом… — Тут Нортон нагнулся над столом и заговорил медленно и отчетливо, глядя собеседнику прямо в глаза: — Вы должны твердо понять, что с помощью американской науки вы смогли бы более успешно выполнить свой долг по отношению к этим вашим пациентам. И не только по отношению к ним. На руках японских медиков, вне всякого сомнения, скоро окажутся и другие пациенты. Насколько нам… мне известно, общая картина заболевания очень напоминает…
Нортон сделал паузу, но ожидаемой реплики не последовало.
Он закончил сухо:
— Одним словом, если вас это не затруднит, коллега, мне очень хотелось бы разузнать подробности этого дела и осмотреть пациентов.
Директор госпиталя понял теперь все. Понял он и то, что уклоняться дальше от ответов на вопросы Нортона будет невозможно: речь шла о слишком серьезных вещах. И снова проклятый страх зашевелился где-то внутри. Митоя вздохнул, взглянул на часы, демонстративно покосился на кучу писем и официальных бумаг на столе слева от себя (единственный знак протеста, который он смог себе позволить) и поднял глаза на гостя:
— Хорошо, мистер Нортон. Если вы так настаиваете… Что вас интересует прежде всего и больше всего? Нортон улыбнулся широко и весело и потер ладони.
— Начнем по порядку, дорогой коллега, — сказал он. — Как случилось, что рыбаки из Коидзу попали к вам? Кто их надоумил?
— Им посоветовал обратиться к нам мистер Тоои, городской врач Коидзу. Вам, оказывается, известно, что пациенты прибыли оттуда?
— Да, я это знаю. Кстати, как далеко этот Коидзу от Токио?
— В нескольких часах езды. Маленький приморский городок около Сидзуока. Так вот, доктор Тоои предположил сначала, что у них бери-бери. Внешние симптомы были как будто налицо: потемнение кожи, нарывы, гнойные выделения и так далее. Но было и другое, чего Тоои объяснить никак не мог. У судового механика Мотоути прядями выпадали волосы. Больные не испытывали характерной для бери-бери, ломоты в суставах. Они были очень слабы и отказывались от воды и пищи. В распоряжении Тоои не было почти никаких средств, чтобы произвести тщательные анализы. Но он имел дело с бери-бери почти всю свою жизнь, и ему стало ясно, что эта болезнь иная. Он послал двух пациентов — механика Мотоути и рыбака Хомма — к нам с письмом.
— Двух?
— Да, остальные остались у него в больнице. Двадцать один человек.
— И вы, разумеется, сразу поняли, что это за болезнь?
— Нет, не сразу.
Митоя теперь не испытывал ни малейших сомнений относительно того, что Нортону прекрасно известно все о «Счастливом Драконе». Непонятно было только, чего американец хочет от него. Но Митоя был терпелив и осторожен. Он выдвинул один из ящиков стола и, роясь в нем, продолжал:
— Никаких возбудителей болезни найти не удалось. Но бросились в глаза два обстоятельства. Во-первых, необыкновенная бедность крови лейкоцитами; во-вторых, ненормальное содержание белка в моче. Это, конечно, ничего не объясняло, и я обратился к обстоятельствам, предшествовавшим заболеванию…
— Что сами пациенты думают о своей болезни? — перебил Нортон.
— О, они ничего не могли сказать! Так же как и я… тогда.
Нортон быстро взглянул на Митоя. Тот вертел в руках, складывая и разворачивая, листок бумаги, который он достал из стола.
— Вы хотите сказать, что теперь…
Митоя кивнул головой:
— Вот именно, мистер Нортон. Я вспомнил кое-какие газетные сообщения… кажется, это было полмесяца назад, если я не ошибаюсь… и сопоставил симптомы таинственного заболевания с теми явлениями, свидетелями которых оказались рыбаки во время своего последнего плавания, а также с данными одного документа, случайно сохранившегося у меня со времен войны. Это дало мне возможность сделать кое-какие выводы.
Наступило молчание. Нортон старался собраться с мыслями. Интересно, знает ли Митоя, что произошло в действительности? Нет, это исключено. Разве только он связан с врачами на Кваджелейне… Впрочем, это совершенно невозможно. Как бы то ни было, он, по-видимому, напал на верный след. Что ж, это, по существу, ничего не меняет. Все равно через неделю-другую об этом заговорят газеты.
— Вы упомянули о некоторых явлениях, коллега, — сказал Нортон. — Не откажите в любезности…
Доктор Митоя рассказал все, что ему было известно со слов рыбаков.
— …Затем на них посыпался белый, похожий на муку, порошок, — закончил он рассказ о злоключениях «Счастливого Дракона». — «Пепел горящего неба», как они говорят. Он густо сыпался сверху, словно снег.
— Совершенно верно. — Американец удовлетворенно кивнул. — Порошок, похожий на муку. Значит, первого марта они находились в районе Маршальских островов, вы сказали?
— Мотоути утверждает, что их шхуна находилась в это время милях в ста двадцати к востоку от Бикини и в сорока — от границы запретной зоны. Впрочем, мне думается, они были гораздо ближе.
— Почему? — насторожился Нортон.
— Трудно себе представить взрыв такой мощности, чтобы радиация его причинила серьезные поражения на расстоянии в сотню миль, — спокойно сказал Митоя.
— Значит, вы полагаете, коллега, — быстро сказал Нортон, — что они были ближе к источнику радиации, чем говорят?
Снова в кабинете воцарилась тишина. Доктор Митоя взял сигарету, закурил, внимательно следя за сизыми струйками дыма под зеленым абажуром.
«Значит, это действительно был взрыв. Понятно, американец заинтересован в том, чтобы иметь доказательства, что рыбаки были в запретной зоне», — подумал он и продолжал:
— Конечно, это только мое предположение, мистер Нортон. Но мне ясно одно: несчастные рыбаки оказались случайно вблизи от полигона, где ваши соотечественники испытывали какую-нибудь ужасную военную новинку. В результате — характерная болезнь: выпадение волос, нарывы на теле, слабость, уменьшение числа лейкоцитов. Я обратился к одному старому документу. Он сохранился у меня с тех времен, когда я работал с жертвами Хиросимы и Нагасаки… — Митоя мельком просмотрел бумагу, лежавшую теперь перед ним на столе. — Вот, пожалуйста. Это история болезни некоего Асадзо Тадати, умершего в начале сорок шестого [26]. Симптомы совпадают полностью. Интересуетесь?
Нортон покачал головой:
— У меня в отделении огромный архив подобных бумаг. Должен признать, что ваша логика безупречна. И ваш вывод?
— Несомненно, они поражены жесткой радиацией.
— Но интересно, — продолжал Нортон, — что вы думаете об этом пресловутом пепле? Какую он играет роль в вашей логике?
— Право, не знаю, мистер Нортон. Вы слишком многого хотите от меня. Я ведь всего-навсего терапевт… Хомма, их мальчишка-кок, привез нам немного — граммов пятьдесят. Обыкновенный известняк.
Рука Нортона с сигаретой остановилась на полпути ко рту.
— Известняк… — проговорил он и вдруг торопливо закивал головой. — Да, разумеется, известняк, мел, кораллы… И вы не заметили в нем ничего особенного?
— Особенного? Нет. А вы полагаете, что он, этот известняк, имеет какое-нибудь отношение…
— О’кэй, коллега! — Нортон притушил сигарету в пепельнице и выпрямился. — Теперь мне все совершенно ясно, и я могу рассказать вам, что случилос